Дают и другое объяснение стихотворению «Чернь». «По словам Шевырева, Пушкин написал эту пьесу под влиянием художественной теории Шеллинга, проповедовавшей освобождение искусства, и с которою Пушкин познакомился в кружке Веневитинова. Мнение Шевырева было принято Анненковым и положено в основу его суждений о позднейшей поэтической деятельности Пушкина»[455].
В связь с этим стихотворением, заканчивающимся словами о том, что поэты рождены «не для житейского волненья», а для «вдохновенья и молитв», интересно, кажется нам, ставить написанное двумя годами раньше стихотворение «Пророк», в котором поэт представлен внявшим
получившим свыше «жало мудрое змеи», вместо сердца – «угль, пылающий огнем», и долженствующим, по велению Божию, «глаголом жечь сердца людей»[456]. Только принимая во внимание совокупность всех названных стихотворений Пушкина, можно составить правильное понятие о взгляде его на призвание поэта, взгляде, оставшемся с 1826 года неизменным[457] и отличающемся значительным своеобразием при всем кажущемся сходстве его с подобными же идеями английского поэта Кольриджа, который также был знаком с воззрениями Шеллинга, и польского Мицкевича[458]. Только обратив внимание вдобавок на юношеские стихотворения Пушкина с их толками о «черни и толпе непросвещенной»[459], возможно понять степень самостоятельности, созревание пушкинской теории, в самом сердце ее поэта происхождение и постепенное видоизменение. Что до Мицкевича, то вероятнее всего, что мысль о пророческом служении поэта он мог почерпнуть в живом общении с Пушкиным, у которого она была уже во вполне готовом виде в декабре 1825 года. Пушкин мог знать Кольриджа уже в начале 20-х годов благодаря H.Н. Раевскому[460], но и помимо этого английского воздействия он мог проникнуться величавым представлением поэта в образе пророка благодаря чтению Библии, которою он стал интересоваться с 1824 года[461], и сближению своего положения в изгнании с судьбою библейских пророков, обличителей царского нечестия[462]. Противоположение же поэта неразумной толпе также естественно развилось из тяжелого личного опыта нашего поэта и всего, что с ранних лет довелось ему испытать
а потом и в литературной критике. Уже в юные годы Пушкин пришел к идее своей обособленности как поэта. Она могла вызревать под влиянием изучения жизни и произведений А. Шенье[464] и учения Шеллинга и Жан-Поля Рихтера, но первое наглядное уяснение ее Пушкин, по всей вероятности, почерпнул из жизни того же уединенного в свой век и неподатливого Ж.-Ж. Руссо, которому он был обязан столь многим в своих основных идеях.
В индивидуализме Руссо и его последователей, в том числе Андре Шенье, который привлекал внимание Пушкина наравне с Байроном[465], и А. де Виньи[466], заключался теоретический исходный пункт того учения о правах самобытного творчества[467] и о полной охране поэтом своей духовной индивидуальности, которое постепенно все полнее и полнее развивал Пушкин и которое он завершил своим «Пророком»[468]. Презрение к толпе, неразумной, но требовавшей покорности поэта ее притязаниям, постоянно повторявшееся в поэтических и прозаических произведениях Пушкина[469], было лишь одним из проявлений этого индивидуализма, отчетливо выразившегося во второй половине XVIII века в учении о гениях и в его Sturm und Drang, а в нашем столетии в учении о героях в истории, которое разделял и Пушкин[470]. Под влиянием его Пушкин выработал учение о поэте, с виду резко отличное от толстовского: у Л.Н. Толстого произведение искусства должно действовать заразительно на лиц, для которых предназначается, а у Пушкина поэту, «шлющему ответ» всему, чему внемлет, «нет отзыва», как эху[471], с которым ранее сближал себя Пушкин, называя себя эхом своего народа[472]: поэт «утешно» поет, но «без отзыва»[473]; он одинок[474].
