Памяти Пушкина полностью

Сам Пушкин отчасти следовал этому плану, и, если у него замечаются по временам пользования частностями тех или иных готовых схем, эпизодов или характеров[415], в общем он давал превосходные самостоятельные картины жизни и изображения характеров. Готовые образцы не подавляли его собственного творчества, и даже столь любимая в XVIII веке форма романа в письмах нашла место у Пушкина лишь в немногих отрывках. Равным образом и увлечение Байроновым Дон Жуаном[416] отразилось слабо в существенном содержании «Онегина». Тем менее можно было ожидать повторения у Пушкина недостатков второстепенных романистов XVIII и XIX веков. Пушкин со свойственным ему метким и тонким критицизмом хорошо различал истинные достоинства и промахи романов и выделял из ряда последних выдающиеся. Так, он с одобрением отнесся к тому, что французские писатели в конце Реставрации «почувствовали, что цель художества есть идеал, а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну только половину истины неоспоримой и положили, что и нравственное безобразие может стать целью поэзии, т. е. идеалом! Прежние романисты представляли человеческую природу в какой-то жеманной напыщенности; награда добродетели и наказание порока были непременным условием всякого их вымысла; нынешние, напротив, любят выставлять порок всегда и везде торжествующим, а в сердце человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие»[417]. Так метко открывал Пушкин основные недостатки господствовавших литературных течений. Он верно оценивал также образцовые создания. Он «обожал» Дон Кихота, «образец правдивости, а между тем мысль Сервантеса почти скрыта, она проявляется только в действиях обоих героев»[418]. Пушкин находил, что «разница между Вальтер-Скоттом и Дюма прежде всего – та же самая, которая существует между их двумя нациями. Но кроме того, Вальтер-Скотт историк, он описал нравы и характер своей страны… Это настоящая, почвенная и историческая поэзия. «Lairds» (лерды – шотландские дворяне-помещики (англ.). – Примеч. ред.) Вальтер-Скотта оригинальны так же, как и его герои из народа; чувствуется, что это почерпнуто прямо из народного характера; в них есть свой особенный, сухой юмор». Пушкину, по-видимому, эти достоинства преимущественно и нравились в романе, и он сожалел, что «в России мало переводят Вальтер-Скотта[419] и ему плохо подражают; у нас слишком много переводят д’Арленкура и m-me Коттэн и даже уже подражают им; это скоро создаст нам сентиментальные романы»[420], «чопорности» которых Пушкин не одобрял[421]. Конечно, Пушкин находил недостатки и у Вальтера Скотта, у которого есть «лишние страницы»[422]. «Вальтер-Скотт описывает любовь с точки зрения своего времени: в этом отношении он принадлежит еще прошлому веку, это не то, что Бульвер; его герои и героини, главным образом, влюбленные: но в других отношениях у него много пафоса – я не понимаю, почему французы дали комичное значение этому английскому слову, происходящему от слова патетический»[423]. Пушкин ценил, таким образом, истинную трогательность в противоположность сентиментальности поколения, изображавшегося в романах второй половины XVIII века, поколения, в котором прекрасные чувствования разрастались насчет рассудка.

Но самые эти чувствования в их естественном и вместе благородном проявлении были высоко ставимы нашим поэтом.

Лучшее поэтическое выражение дорогих для него чувств, наклонностей и преданий XVIII века, какое представила французская литература того столетия, Пушкин с 1819–1820 годов признавал у Андре Шенье, «Того возвышенного галла, / Кому сама средь славных бед /…гимны смелые внушала»[424] вольность.

Песни А. Шенье, погибшего жертвою террора во время французской революции, остались неизвестны большинству его современников и пребывали в рукописи в руках надежных друзей поэта почти в течение тридцати лет. Будучи изданы в 1819 году, они сразу вызвали удивление и всеобщие сожаления о печальной судьбе поэта, столь рано унесенного гильотиной.

Пушкин был одним из первых[425] поэтов и вместе критиков, оценивших