«задумчивого» и «восторженного» поэта[426]. Признавая, что «священный лес греков стал священным лесом для всех народов, для нас также»[427], автор антологических стихотворений[428], Пушкин позднее «восхищался» Шенье, между прочим, «потому что он единственный настоящий грек у французов. Единственный, который чувствовал как грек. Если бы он жил подольше, то произвел бы революцию в поэзии»[429]. Пушкин несколько ошибался в этом суждении[430], как и в том, что в А. Шенье «романтизма нет еще ни капли»[431], но превосходно воспроизвел в своем стихотворении «Андрей Шенье» (1825) образ этого поэта, как ранее прекрасно воспел «Овидия»[432]. Многое помимо античного содержания должно было привлекать Пушкина к памяти и поэзии того, о котором он выразился в 1823 году: «Никто более меня не уважает, не любить более этого поэта»[433]. Шенье был мил Пушкину прежде всего как
как «восторженный поэт», лира которого и накануне казни
Вспомним, что идеи французской революции, которым заграждался путь к нам при Екатерине II и Павле, хлынули широкою волною при Александре I[435], в особенности с 1813–1814 годов[436], и кн. П.А. Вяземский писал в 1819 году А.И. Тургеневу[437]:
Пушкин (в 1821 году) прославил французскую революцию как момент,
И не лишено было значения, что за несколько месяцев до катастрофы 14 декабря наш поэт «не думал делать тайны», а, напротив, сделал «всем известное вполне гораздо прежде напечатанное» стихотворение, в котором А. Шенье говорит, по словам самого Пушкина, «О взятии Бастилии. О клятве du jeu de paume. О перенесении тел славных изгнанников в Пантеон. О победе революционных идей. О торжественном провозглашении Равенства. Об уничтожении Царей».
Понятно, что Пушкин должен был писать потом в официальном объяснении: «Что ж тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков»[439], но это оправдание теряет значение при чтении дифирамба революции, слышащегося из уст Шенье[440], при сопоставлении с упоминанием о Шенье в оде «Вольность» и с политическими идеями Пушкина в 1819–1825 годы[441].
Конечно, было весьма много незрелости и юношеского задора в формулировке и провозглашении этих идей вслед за Шенье, приветствовавших «светило» и «небесный лик» свободы, «священный гром» которой
и момента, когда
Кроме того, Пушкин был весьма подвижен и близок и к некоторым людям противоположного лагеря. Потому, быть может, поэта и не приняли в Союз благоденствия[443] и другие тайные общества, и «конституционные друзья» Пушкина не посвятили его в Каменке в сокровенную глубь своих замыслов. Но все же мы не можем следовать за Белинским и Зайцевым в пренебрежительном отношении к политическим идеям и стихотворениям Пушкина-юноши, как к ребяческим стишкам, хотя бы уже потому, что на даровитого и мыслящего юношу взирали с интересом и надеждами даже такие почтенные вожди старших поколений, как Державин и Карамзин, и более молодой Жуковский, и вообще произведения юного поэта производили много шума.
