Кроме своего эллинизма и выражения симпатичных для Пушкина политических идей, А. Шенье привлекал нашего поэта также и соответствием настроению и эстетическим вкусам последнего, как певец любви, природы и грусти во вкусе перелома, происшедшего в конце XVIII века. Уже в своих произведениях с античным колоритом Шенье выражал нередко чувствования, которые могут переживать и новые люди, например томление молодой души, охваченной непреодолимою любовью, и впадал при этом в недостаток, общий ему с некоторыми из его современников: он слишком любил в классической древности нездоровый эротизм, нравившийся Парни, Bertin-y, Lebrun-y и т. п. Шенье оказался, далее, сыном Руссо, переняв у последнего культ чувствительности. Под влиянием Руссо Шенье стал более оригинальным поэтом в воспевании друзей, своих возлюбленных, природы и смерти: у него есть уже стихотворения, предваряющие мягкую и жалобную гармонию Ламартинова «Озера» и выражающие сладостную горесть, наполняющую иногда наше сердце. Меланхолия («douce mélancolie, aimable mensongère» («милая меланхолия, любезное заблуждение»), страдание души, обусловленное созерцанием величия природы и нашей незначительности и неосуществимости наших мечтаний, достигшее наиболее совершенного выражения в новой поэзии и прорывающееся с большою искренностью уже у Шенье, должно было прийтись по душе нашему поэту, также подпавшему мечтательности конца прошлого и начала нашего века[444]. Юность Пушкина несколько походила на «печальную и задумчивую» молодость А. Шенье[445], и вполне могли находить отклик в сердце нашего поэта сетования Шенье о столь быстро умчавшейся молодости, об исчезнувших ее прекрасных мечтах, о любви, поблекшей от забвения, и скорбные предчувствия близкой смерти[446]. Шенье был творцом, между прочим, элегий, т. е. лирического рода, который так любил и Пушкин, защищавший элегии «венок убогий» против строгого критика, отстаивавшего оды и кричавшего:
В элегии Пушкин усматривал создание по преимуществу нашего века, между тем как оды писались
Пушкин стоял за индивидуализм в поэзии, за права поэта создавать свои собственные темы, выражать свои чувства. Это был частный вопрос, входивший в более общий – о призвании и назначении поэта и об отношении его к обществу. А. Шенье подавал повод к постановке и этого более общего вопроса, между прочим – своими «Ямбами» или обличительными стихотворениями и своей судьбой. А. Шенье явил собою для Пушкина достойный пример независимости мысли и слова поэта-гражданина, мужественно отстаивающего свои идеи ввиду «буйной слепоты» «равнодушной толпы», а не только против «мощного злодея» и «тирана». Печальная участь А. Шенье разительно также показывала, как иногда «люди платят черной неблагодарностью поэтам, открывающим им идеалы»[448], к каковым Пушкин причислял, конечно, и себя[449]. От А. Шенье некоторые выводят учение о «независимости поэтического вдохновения от каких-либо посторонних ему целей» и о «вознаграждении им поэта за ту безотзывность, которую встречает он у людей». Подобно Туманскому и Козлову Пушкин перевел стихотворение Шенье: «близ мест, где царствует Венеция златая», изображающее певца, который
Это стихотворение сближают со стихотворениями Пушкина, относящимися к тому же 1827 году, «Соловей» и «Поэт» («Пока не требует поэта» и т. д.). Тогда же пришла Пушкину первая мысль знаменитого стихотворения «Чернь» (1828)[451], в котором поэт гордо и презрительно отвечает на требование «тупой черни», «бессмысленного, непросвещенного народа», чтобы песня поэта приносила пользу, «исправляла сердца собратьев», и которое заключено, по-видимому в духе теории искусства для искусства[452], словами:
Таким образом, как будто оказывается, что у А. Шенье была почерпнута Пушкиным мысль, ставшая исходным пунктом ряда других, закончившихся как бы провозглашением теории искусства для искусства[454].
