Бывали занятия и ночью. Стрельба и победное «Ура!» звучали в ночной, тревожной темноте громче, чем днем. А темноту разрывали полосы трассирующих пуль и разноцветные сигнальные и осветительные ракеты. Однажды к нам в аул прибыл минометный батальон, и он усилил значительно звуковое оформление наших учений, стреляя по безлюдным склонам и скалам боевыми минами.
Мужское население аула, избегавшее до сих пор призыва в армию, мобилизовалось местными властями на проведение дорожно-ремонтных работ. Они были выполнены в основном к нужному сроку начала огневых учений. Приближалось 26-я годовщина Красной Армии – 23 февраля 1944 года. К этому дню закончилась подготовка к выселению 600-тысячного народа Чечено-Ингушетии. Эту цифру нам также называли наши политруки. Оперативные работники проводили ее подготовку под аккомпанемент наших боевых учений. Все до единого человека в больших и малых горных селениях, в городах и поселках на равнине были взяты ими на учет и распределены по оперативным группам. Наша задача состояла в боевом обеспечении действий оперсостава, охране спецконтингента на сборных пунктах и в конвоировании к местам погрузки в железнодорожные эшелоны. В ночь на 23 февраля мы покинули дом нашего хозяина как обычно, под видом очередного боевого учения. Он, его жены и дети в эту ночь спокойно спали, не ведая, что завтра они надолго покинут родной аул. Нашему взводу, как и в калмыцком Кануково, опять досталась охрана сборного пункта. Он расположился в здании школы в центре аула, рядом с мечетью и поселковым Советом. Два других взвода были разбиты на группы по двое и приданы оперуполномоченным. К делу были привлечены и солдаты минометного батальона.
Рано утром, еще до призыва муллы на молитву всех правоверных, по аулу был объявлен сбор всех мужчин-хозяев на центральной площади для объявления им важного правительственного сообщения. Мужчины-хозяева, как и подобало им, собрались по этому объявлению в торжественном наряде, в папахах и с кинжалами на наборных кавказских поясах. Когда же хозяева собрались, был зачитан страшный, как приговор, Указ Президиума Верховного Совета СССР о выселении народа Чечено-Ингушской АССР «за измену Родине, выразившуюся в фактах массового пособничества немецко-фашистским оккупантам». За точность текста Указа и квалификацию причин жестокой кары я теперь не ручаюсь, но смысл произнесенных тогда слов запомнился мне еще с Калмыцкой операции. Те же слова я услышал в Экажево, а еще предстояло их услышать в Балкарии и в Крыму.
По прочтении Указа мужчинам было предложено сдать имеющееся у них холодное и огнестрельное оружие. Наличие последнего у здешнего населения было выявлено опер-составом накануне, в ходе подготовки к операции.
После позорной для горцев процедуры – прощания с кинжалами – и при согласии сдать припрятанное огнестрельное оружие хозяева были отпущены по домам, чтобы принять участие в сборах в дальнюю дорогу. А по улицам аула из домов доносились все громче и громче женские причитания на непонятном языке и плач детей.
Мужчины-хозяева вовремя возвратились в свои семьи. Только они были в состоянии преодолеть первое потрясение от услышанного приговора и по-хозяйски собраться в дальнюю и неведомую дорогу. На каждого члена семьи полагалось и разрешалось забрать с собой из дома по 100 килограммов вещей, хозяйственного инвентаря и продуктов. Время на сборы было тоже ограничено. Кажется, полагалось для этого не более часа. Собранный багаж хозяева грузили на собственные брички или двуколки и вместе с детьми и женами подвозили к сборному пункту – школе на центральной площади аула. Туда же к этому времени подходила колонна американских «Студебеккеров» и «Фордов». В их крытые тентами кузова и перегружались с собственных бричек и двуколок бывшие хозяева большого ингушского аула Экажево, глупо до того враждовавшего своими родами долгие десятилетия по малоизвестным причинам кровной мести. Общая беда не отдала предпочтения ни той, ни другой стороне. А когда им довелось все-таки вернуться назад, от странных шестов с погремушками на сохранившихся кладбищах не осталось и следа.