Населения в Назрани оставалось немного. Жизнь в полупустынном пристанционном поселке приостановилась. В пустых домах не светились окна, не дымили трубы. Его тишину нарушали только наши солдатские песни, да паровозные гудки на железнодорожной станции. Наша рота автоматчиков продолжала квартировать в огромном кирпичном неотапливаемом клубе. А командиры ожидали новых распоряжений и не утруждали ни себя, ни нас какими-либо уставными занятиями, кроме несения обычной охранной службы. Времени для досуга у нас было много, но реализовать его было негде.
Запомнился мне от тех дней вечер, когда нам показали фильм «Два бойца». На следующий день мы все, кто как мог, распевали « Темную ночь» и «Шаланды, полные кефали». А еще с тех пор мне полюбилась и запомнилась грустная напевная мелодия и печальные слова русской песни «Ой, летят утки» в исполнении Воронежского народного хора под управлением народного артиста СССР Масслитинова. Слушали мы ее с патефонной пластинки в бедном доме трех сестер-сирот, одиноко стоявшем тогда против станции, около которой каждый день шевелился и пошумливал небогатый пристанционный базар. Туда нас посылали на патрульную службу. Воров-жуликов и мошенников там было больше, чем честных продавцов и покупателей. Однажды мы с моим напарником и другом Костей Захаровым проходили мимо бедного домика и услышали тронувшее нас за душу прекрасное пение женского хора:
Мы вошли в дом. Дверь была открыта. В единственной комнате дома стояла железная печка и три железных койки, покрытых серыми суконными одеялами. Посредине стоял стол, на нем – патефон с крутящейся пластинкой и грустно звучавшей родной песней. На табуретке за столом сидела девочка лет десяти и, подперев по-вдовьи голову кулачками, не по-детски грустила вместе с песней. А с пластинки слетали, трогая душу, уже другие слова:
Мы дослушали песню до конца, не потревожив печали тоскующей сиротки. Когда песня кончилась, мы познакомились. Девочка рассказала, что живет здесь со своими двумя старшими сестрами, что их мама недавно умерла, а от папы они уже давно не получают писем с фронта. Мы узнали от нее, что старшая сестра работает уборщицей на станции, а другая, средняя сестра, помогает ей. Железная печка в доме была холодной, и на ней мы не увидели никаких признаков еды. А у нас, кроме как по сухарю, в карманах тоже ничего не оказалось, но девочка обрадовалась и этому.
На следующий день мы пришли в сиротский дом с нашим старшиной Евгением Таракановым. Сестры были дома в полном составе. Теперь мы угостили их не только сухарями, но и несколькими кусочками сахара и банкой тушенки. А сестры завели нам патефон, и мы снова загоревали с ними под трогающее душу пение. Других пластинок у девочек не было. На ее обороте были записаны частушки. Один куплет я тоже, кажется, запомнил:
Мы снова и снова заводили «Летят утки» и стали ходить слушать ее каждый день, принося котелки с кашей и супом. С тех пор на всю жизнь я запомнил эту песню с ее воронежским распевом и пою ее, когда бывает грустно. Всегда при этом вспоминаются бедные сироты, жалость к которым я храню до сих пор. Выжили ли они в этом жестоком лихолетье? Дождались ли своего отца? Дождались ли они своей радости и счастья? Устроили ли они свою жизнь и продолжили ли род человеческий? А может быть, обделила их судьба и тем, и другим, и третьим, и пятым?
Невольно, вместо ответа, вспоминается, что ингушские и чеченские семьи уезжали в изгнание в полном составе, с отцами, матерями и сестрами, с женихами и невестами. Тяжело им было устроить жизнь в суровых казахских степях. Но не выпало им судьбы погибать от немецких бомбежек, снарядов и пуль. И думалось мне, кому же выпало в этой жестокой жизни больше лиха?
В 1943 году из Чечни было выселено 600 тысяч человек. А сейчас этот народ насчитывает в нашей многонациональной всероссийской семье, по данным недавней переписи населения России, больше двух миллионов человек. А в нашу деревню Левыкино и в другие окрестные деревни Орловщины и по всей России удалось вернуться лишь небольшой части израненных и больных мужиков. Миллионы жен остались без мужей, миллионы невест – без женихов. Истощал род наш российский и долго после этой войны не мог оправиться и обрести силу в возрождении жизни на обезлюдевшей земле.