А нам коньяк понравился. Все мы вкусили его в первый раз в жизни. Мне и моим товарищам показалось тогда, что из наших солдатских кружек запахло свежими яблоками. Узнав у хозяина, что он купил в Грузии целый ящик этого незнакомого нам напитка, мы за деньги и в обмен на сахар и мыло еще несколько раз угостились у него, не претендуя на какое-либо иное расположение. Сам хозяин оставался к нам, наверное, недружелюбным, он не ожидал от нашего присутствия ничего хорошего. А нас удивляло в нем даже не ленивое, а какое-то высокомерное безделье. По утрам, после всех житейских дел и религиозных обрядов, хозяин, по-домашнему одетый, выходил на освещенную солнцем террасу-галерейку вдоль восточной стены дома, садился на корточки и молча наблюдал за тем, как напротив в сарайчике что-то делали его жены: шелушили кукурузные початки, мололи тяжелой ручной мельницей зерна, мотыжили подтаявшую на январском солнце землю в огороде, переносили какие-то тяжести. Хозяин при этом был недвижим и пребывал в строгом наблюдательном равнодушии. В руках он в это время вместо традиционных мусульманских четок перебирал звенья толстой золотой цепочки, на которой висели массивные золотые карманные часы. Изредка он открывал их крышку и, посмотрев на стрелки, щелчком закрывал ее. Так он до обеда по-мусульмански сидел на корточках, безучастный ко всему происходящему и в природе, и в ауле, и на его дворе. На улицах огромного горного селения в эти часы появлялись редкие прохожие. Видимо, дневные занятия во всех дворах были одинаковыми. Во второй половине дня и к вечеру картина менялась. В какой-то час на весь аул раздавался призыв муллы с минарета мечети, и на улицах появлялось много мужчин. Все они были строго одеты, подпоясаны наборными кавказскими поясами, в каракулевых папахах шли на молитву. После ее окончания старшие мужчины еще долго оставались около мечети, ведя какие-то разговоры на своем языке. Лица у всех оставались озабоченными, невеселыми. А молодые парни в это время собирались стайками на улицах и начинали играть в орлянку на деньги. Нам необычно было видеть этих здоровых парней в таком бездельном времяпрепровождении. Многие из них были нашими сверстниками, однако о том, чтобы надеть солдатские шинели, они и не помышляли. С одним из таких парней мы познакомились в соседнем доме. В нем располагались наши ребята из третьего взвода. У тамошнего хозяина было несколько сыновей. Одного из них звали Хызырем. Ему было, как и нам, лет 18 или 19. Он был общителен и весел, и очень интересовался устройством наших автоматов. Однако стать солдатом и пойти на войну не собирался. Он даже исключал это из своих обязанностей, не думал об этом. Он тоже собирался жениться, но для этого еще не накопил денег. От него-то мы и узнали, что за приличную девушку из правоверной семьи калым стоит 200–300 тысяч рублей. Правда, за баптистку брали всего 50– 100 тысяч рублей, но для нашего Хызыря и других его соплеменников женитьба на такой девушке означала бы потерю высокого горского мусульманского достоинства. Нас потешали откровения Хызыря, а он, наоборот, был серьезен в своих планах и об участии в войне даже и не думал. По вечерам он тоже выходил на улицу и играл со своими товарищами в орлянку. Мы тогда заметили, что ребячьи стаи, собиравшиеся в эти игральные компании по обеим сторонам улицы, никогда не общались между собой и, более того, как-то недружелюбно смотрели в сторону друг друга. Скоро нам стало известно, что по обе стороны аула жили два разных рода, которые враждовали между собой. Смертельные распри кровной мести разделяли их на протяжении многих десятилетий. Хызырь спокойно разъяснил нам эту дикую традицию. Его род враждовал с тем, по ту сторону улицы, родом. Он уже не мог рассказать о том, с чего началась кровная распря, но объяснил значение длинных шестов с погремушками наверху, установленных на кладбищенских могилах неотомщенных душ. Стоят они на могилах вместо надгробных камней с арабскими надписями. Ветер качает их из стороны в сторону. А камешки в металлических шарах наверху погромыхивают, неустанно напоминая о неотомщенной смерти соплеменника. Стоять и погромыхивать они будут до тех пор, пока отмщение не исполнится.
Мрачные шесты, таким образом, многими десятилетиями разделяли на кладбище умерших так же, как и длинная прямая улица непримиримо разделяла живущих мужчин, и стариков, и детей одного из самых больших аулов Ингушетии. Но скоро одна беда должна была соединить их на одной общей дороге изгнания с родной земли.
А наша рота в эти дни успешно занималась боевой подготовкой в условиях горной местности. С раннего утра мы уходили из аула, поднимались по склону горы вверх, штурмовали с криком «Ура!» и боевой стрельбой скалы, а к обеду возвращались в аул с песней: