По мере того как загружался живым грузом и багажом автотранспорт, формировались автоколонны и без задержки отправлялись по отремонтированным «врагами народа» дорогам в Назрань, на железнодорожную станцию для погрузки. С первой колонной в качестве охраны в Назрань прибыл и наш взвод. Сюда же вслед за нами прибыли и два остальные взвода. Назад, в Экажево, наша рота уже не вернулась. Ей было поручено обеспечение порядка в Назрани и противодействие мародерству и воровству имущества выселяемого «спецконтингента». Скажу откровенно, кое-кто тогда пытался урвать что-нибудь у обездоленных и потрясенных горем людей. Не претендуя ни на какие признания, так же откровенно скажу, что мы по мере возможности решительно пресекали такие шакальи попытки. Запомнилась одна из картин бесстыдного деяния шоферов автоколонны. В одном месте мы накрыли группу шоферов-солдат, воровато, под колесами общипывающих гусей. К сожалению, вернуть этих домашних птиц уже было некому. Их хозяева уже стали неизвестными. Но мы нашли выход и отдали общипанные тушки в те вагоны, где больше других было детей. А в другом случае мы отобрали у шофера швейную машинку. Он силился затолкнуть ее в инструментальный ящик под кузовом. Машинку мы тоже отдали в вагон, определенный по тому же признаку.
Целый день 23 февраля на станции Назрань грузились вагоны. Сколько их там собралось, я не знаю. Помню, что их было много. А на утро 24 февраля все станционные пути были свободны. Эшелоны ушли на восток. В Назрани, в Экажево и во всей Ингушетии остались пустые дома. Они еще не успели остыть. Их стены сохраняли тепло и запахи изгнанной жизни.
Сочувственные интонации к горькой судьбе приговоренного властью народа возникли в моей памяти не запоздало.
От них невозможно было избавиться уже тогда, глядя на малых детей, ничего не понимающих и плачущих от того, что так громко причитали их матери и бабки. А ведь им предстояло выжить в новой жизни, в столь не похожих на их родные горы степях Казахстана. Но не только это вызывало сочувствие и переживания за судьбу лишенных крова людей. Возникали недоуменные вопросы: все ли эти люди, весь ли народ совершил предательство в суровую годину испытаний? Я не был в этом уверен, хотя знал многие случаи предательства и совсем недавно хоронил своих боевых товарищей, погибших от метких выстрелов чеченских бандитов.
Тогда, в феврале 1944 года, я по-человечески сочувствуя, особенно женщинам и детям, с приговором их мужьям был согласен. И это чувство справедливости наказания тех, кто стрелял нам в спину в 1942 году, не покинуло меня до сих пор.
Теперь тех, кто приказывал, и тех, кто выполнял приказы, обвиняют в преднамеренном геноциде народов, которые якобы боролись за свою свободу с Советской властью. Современные историки и политики, особенно в средствах массовой информации, не скупятся на самые жестокие оценки содеянного. А те, кто почти шестьдесят лет назад оборонял от фашистов страну и народ на Кавказе, не могут забыть предательства и единичного, и организованного, и массового. Но жизнь продолжает учить. Пришлось и современным поколениям россиян столкнуться с жестоким национальным бандитским чеченским эгоизмом не только на узкой горной кавказской тропе, но и в кварталах цивилизованных городов, в мирных станицах и селах Ставропольского предгорья. Зло снова порождает зло. Не в оправдание, однако, скажу, что мы не применяли к этому несчастному народу иных методов насилия, чем то, которое было совершено. Достаточно было сделанного, чтобы всю жизнь бередить нашу душу и совесть. Но тогда мы не убивали беспричинно ни в 1942, ни в 1943, ни в 1944 году ни женщин, ни детей, ни безоружных мужчин, даже тех, кто со злобой и из-подо лба глядел на нас недобрыми глазами. Не знаю я таких случаев в тех местах, где приходилось мне выполнять неблагодарную работу, выпавшую военной судьбой и приказом солдатам нашего полка.
Недели две-три после того, как эшелоны с выселенцами ушли из Назрани, наш полк оставался в этом пристанционном ингушском селении, не получившем еще статуса города. Тогда невозможно было подумать, что оно когда-нибудь станет столицей Республики Ингушетия. Справедливость возвратила изгнанный народ на родную землю, но, однако, не установила на ней прочного мирного соседства ни с родственной, но самолюбиво-агрессивной Чечней, ни с миролюбивой труженицей Осетией. Новый «демократический» режим некогда Великой России оказался неспособным ни здесь, ни в других «горячих точках» найти пути к общему интересу и солидарности людей. Мы тогда не думали, что так может случиться. Мы только размышляли, каждый про себя, о суровости примененного властью наказания к провинившемуся народу.