И люди были одинаковы, особенно дети, и более всего мальчики. Все они были одеты в овчинные полушубки, у всех были мохнатые овчинные, шерстью наверх, шапки, и все они были обуты в овчинные чурехи (может быть, черехи). Вся одежда у населения была местного самодельного производства. Дети в этих аулах, как и все дети вообще, были любопытны. Мы на своих автомобилях были гостями редкими и необычными. Почти вся детвора собиралась вокруг нас, смотрела на нас удивительно любопытными глазами, щебеча на непонятном нам всем языке.
Во всех аулах были мечети и школы. Сюда до Верхнего Актопрака дошагали столбы электропередачи, и лампочки Ильича светились здесь с довоенных лет. Совсем не верилось, что в этих аулах, в бедных саклях со светящимися лампочками, жили враждебные Советской власти люди. Но была и здесь война, и она показала, кто был кем. Оказалось, что кабардинцы активным сопротивлением встретили фашистских оккупантов, а балкарцы повели их по известным им тропам к перевалам для дальнейшего броска гитлеровцев в Закавказье. Вот поэтому и должно было скоро получиться, что Кабардино-Балкарская АССР стала называться только Кабардинской АССР.
Наши оперативные работники из НКВД организованно и в назначенный срок выполнили работу по «предварительной переписи» населения. Скоро в Верхний Чегем прибыло подразделение нашего полка и колонны «Студебеккеров» Ставки Верховного Главнокомандования. На них все балкарское население Чегемского ущелья было вывезено на равнину и на станции Котляревская погружено в товарные вагоны. Еще один грех пал на нашу солдатскую душу. А впереди была еще долгая и праведная, и грешная служба.
До конца марта наш 2-й мотострелковый полк остановился в станице Котляревской. Солдаты были расквартированы по домам станичников. Нашему отделению достался, наверное, самый бедный дом на краю станицы, у бродовой переправы через Терек. Хозяина нашего звали дядей Васей. Ему тогда не было и сорока, но выглядел он гораздо старше.
На войну он призван не был, так как болел туберкулезом. В семье кроме жены дяди Васи была еще дочка Шура. Ей было лет пятнадцать, она училась в седьмом классе местной Котляревской школы. Станица в то время еще не оправилась от недавней немецкой оккупации. Колхозные дела разворачивались с большим трудом. Подошла уже весенняя посевная, а сеять было нечем. Мужское население было на войне. Много уже в станице стало сиротских домов. Прошедшая зима и наступающая весна 1944 года были трудными для всех. А нашим хозяевам они достались еще труднее. Дядя Вася кашлял, работать не мог. А жена его, хотя и работала в колхозе, заработка почти не имела. Жили мы в этом холодном и голодном доме и вспоминали бедную жизнь балкарцев из Чегемского ущелья, из Нижнего, Среднего и Верхнего Актопраков и вспоминали стада овец и коров на горных кошах, овечий сыр и густую сметану с кукурузными лепешками. А у дяди Васи, слава Богу, была еще картошка. Она была и на завтрак, и на обед, и на ужин. Никакой живности – ни коровы, ни козы, ни даже собаки – в доме наших хозяев не было. А балкарские стада охраняли сытые волкодавы и овчарки. Так кто же в этом балкарском селе был беднее? Кому здесь Советская власть казалась мачехой?
А больной туберкулезом дядя Вася в дни оккупации вместе с другими станичниками ушел в густые камыши за Тереком, где был спрятан кое-какой колхозный инвентарь. Они надеялись на возвращение своих и не сомневались в этом ни на минуту. Он рассказывал нам, как немцы по наводке полицаев пытались выкурить их из камышей. От первой попытки они отбились сами, а от второй их спасли красноармейцы, сдержавшие свое обещание вернуться. А казачки-станичники первым делом вместе со стариками и такими же, как наш дядя Вася, белобилетниками первым делом принялись тогда, в январе 1943 года, за восстановление колхоза и подготовку к посевной. Весь первый урожай после оккупации был отдан станичниками на войну.
По вечерам наши хозяева садились за стол ужинать. Хорошо хоть картошка еще была в этом доме. Они и нас угощали ей. А мы выкладывали на стол свои сухари и тушенку. По вечерам, после ужина, я решал с хозяйской дочкой Шурой задачки по алгебре с двумя неизвестными. Не знаю, помнят ли теперь станичники в Котляревской, как мы в ту весну 1944 года своими малыми саперными лопатками вскопали их огороды. Что на них было посажено и посеяно и что потом выросло, мы так и не узнали. Не узнали мы и того, как наша Шура закончила учебный год, какую оценку получила по алгебре. У нас была своя служба. Тогда мы на недолгое время возвратились в Москву, в свои Реутовские казармы-бараки. А в станице Котляревской мне довелось побывать спустя тридцать пять лет, в феврале 1979 года. В те дни наша пресса очень скромно напомнила нам об исполнившемся пятидесятилетии с начала массовой коллективизации, «коренным образом изменившей жизнь советского крестьянства».