День уже клонился к концу, когда Коля остановил председательскую «Волгу» около правления колхоза «Красный май». Председатель встретил меня у входа в свой офис. Обед мне был устроен в колхозном ресторане. Я начал свое второе знакомство со станицей Котляревской, узнавая и не узнавая ее. Она стояла на своем месте рядом домов вдоль прямой автомагистрали, которая уходила через станицу прямо в направлении сахарной, освещенной закатным солнцем головы Эльбруса. А проулками своими станица выходила к Тереку. Все было так же, как тридцать пять лет назад. Только богаче стали выглядеть главная улица и станичные проулки. Не все, конечно, дома были одинаковы. Среди них я узнавал белые глинобитные домики еще той голодной и сиротской военной поры. Но в глаза больше бросались высокие каменные заборы, как крепостные стены, а за ними двух-, а то и в два с половиной этажа хоромы. Теперь их называют коттеджами. Около одного из них в середине главной улицы Коля притормозил, познакомив меня со своим домом и двором. Я успел увидеть внутри двора курятник. В нем внутри металлической сетки белели уже крупные «табаковые» цыплята. Коля устало заметил, глядя на них: «Опять скоро надо будет ехать за перевал». А я спросил, как же он думает везти свой товар, живьем или битым? На что он ответил: «Живым, грузины покупают только живую птицу». Оказалось, что для этого у него имелась старая полуторка, оборудованная под перевоз живого птичьего товара. Подобные Колиному птичнику огромные решетчатые клетки белели и во многих других дворах. Живой куриный товар пользовался спросом. Грузины очень любили тогда цыплят «табака». Вспомнилось мне пустое дяди Васино подворье возле брода через Терек. Я попросил Колю свернуть в знакомый проулок. На месте пустого когда-то двора я увидел не сказать чтобы богатые хоромы, но приличный дом с застекленной террасой, стадо гусей и хозяйку. Наверное, это была Шура, которой я когда-то решал задачки по алгебре на уравнения с двумя неизвестными. Она меня не узнала. Коля меня поторопил, так как председатель ждал к обеду. Так что Шуру я не потревожил своими воспоминаниями. Она теперь давно звалась Александрой Васильевной и была намного старше председателя колхоза.
После сытного обеда с натуральными крестьянскими разносолами я был препровожден в колхозную гостиницу. По соседству с моим номером шумно гуляла украинская делегация из Винницкого колхоза имени XX съезда КПСС. Председателем этого колхоза был знаменитый Кавун. С ним кабардино-балкарский колхоз «Красный май» заключил договор о дружбе. Но, между прочим, сюда на праздник винничане приехали со своей горилкой и «кавбасой», которой они поспешили угостить и меня. Началось обильное возлияние и потчевание, а потом затянули мы: «Посияла огирочки блызько над водою». Наше братское застолье прервал все тот же Коля. Он повел меня в дом к председателю. К нему только что приехал высокий гость из Нальчика, его шурин – заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Кабардино-Балкарской АССР. При нашем знакомстве оказалось, что родственники М. Клевцова по линии жены происходили из одного из селений Актопраков Чегемского ущелья, а глава их семьи до выселения был Председателем Верховного Совета бывшей тогда республики. Необычной получилась в тот вечер наша встреча. Я не стал таить своего участия в событиях тридцатилетней давности, а высокий гость и его сестра-хозяйка дома не обнаружили желания в тот вечер возвращаться к неприятным воспоминаниям. Мое положение они поняли вместе, как мне показалось, с признанием некоторых фактов из жизни балкарского народа во время фашистской оккупации. Не хотелось, видимо, им об этом вспоминать, зная теперь, что мне самому пришлось увидеть многое в то суровое и сложное время. Факты ведь упрямая вещь. Между прочим, подобное смущение я замечал при общении с другими моими знакомыми так называемой «кавказской национальности». Теперь они окончательно преодолели это смущение и никакой вины перед советским народом за содеянное их отцами в годы Великой Отечественной войны не признают. Более того, пособничество фашистам они оправдывают, как борьбу с коммунизмом. Ничего подобного в доме председателя колхоза «Красный май» в присутствии высокоименитого родственника в тот предюбилейный вечер я не слышал. Мы поднимали тосты за дружбу русского и балкарского народов и лишь слегка сетовали на неожиданные превратности судьбы. В те же дни жители станицы Котляревской – и русские, и балкарцы, и кабардинцы, и корейцы зла друг к другу не таили. Не скажу, что прошлое было забыто, но распри между ними не было. Слова «терроризм» не было тогда в обиходе жизни северокавказского населения.