Я спросил у Коли: «А кто же работает в колхозе, на инкубаторе, на производстве и заготовке кормов?» А он мне спокойно ответил: «Приезжие». В станице в послевоенные годы поселилось много корейцев. Довольно много прибавили ее населению переселенцы из центральных областей России, из Сибири и даже с Мурмана. А потом Коля еще добавил: «В посевную и на уборочную приезжают из города студенты, рабочие, школьники, учителя и другие горожане». Колхоз «Красный май», таким образом, держался не на коллективном труде коренных жителей, а на совершенно других, уже, в сущности, не колхозных, не социалистических формах организации труда. Также было и в других колхозах других республик и краев Кавказа. Мы проезжали попутные станицы и селения Кабардино-Балкарии (теперь республика снова так называлась), и я видел на их улицах добротные дома за высокими каменными заборами. Везде угадывался достаток богатых хозяйств. В редких случаях здесь не было гаражных ворот. Увиденное представилось мне тогда парадоксом: жители станиц и селений, утратив интерес к общественному, колхозному производству, держались тем не менее за колхозы, научившись извлекать личную пользу из эксплуатации труда пришлых людей за сравнительно невысокую плату и бесплатного труда горожан. Я спросил у Коли, так ли это на деле? Он же простодушно и коротко, мотнув головой, ответствовал: «Так». А я за него подумал дальше: «А какой же прок от таких колхозов остается государству?* Коля, словно угадав мое недоуменье, сказал: «Колхоз у нас хороший, средний. Есть, конечно, колхозы побогаче, посильнее. Но наш тоже хороший. И председатель у нас хороший. Увидите сами».
Проезжая мимо Пятигорска, мы свернули с дороги и подъехали к памятнику Лермонтову. Коля держал марку и своего колхоза, и председателя. Он рассказал мне, что знал о поэте и о месте, на котором стоял его памятник, а потом предложил позавтракать в придорожном ресторане. Но я отказался. Ведь из Внуково я вылетел не рано. Успел позавтракать дома, да и летел я первым классом и успел съесть в самолете куриную булдыжку, запив ее бутылочкой «Цинандали» – не обижались мы тогда на Аэрофлот. Поехали дальше. Названия встречных городов и станиц мне были памятны с далеких сорок второго и сорок третьего. А когда проехали через Георгиевск, то я вспомнил страшную беду, случившуюся здесь после освобождения этого города от фашистов. Они оставили здесь большие склады с продовольствием, отравив его ядом. Много жителей, женщин и детей погибло тогда от этого яда здесь и в городе Прохладном. Мне помнится, что и тот, и другой город в ту пору именовались станицами. Я рассказал об этой фашистской подлости Коле. Он этой истории не знал.
Дорога, по которой мы ехали, была обсажена акациями и фруктовыми деревьями. Они в то утро были белыми от инея и сверкали на солнце сосульками. Я не сдержал удивления от этой необычной будто бы новогодней красоты. А Коля заметил, что дорого обходится в эту весну такая красота. Резкие перепады температур вызывали гололед на дороге и обледенение на деревьях и проводах электропередачи. «Вон, поглядите, к чему это приводит», – мотнув головой в сторону посадки, сказал Коля. Я увидел обломанные и разодранные надвое деревья и валяющиеся на земле сучья, не выдержавшие неожиданной ледяной тяжести. «Вот так же и в наших садах», – сказал Коля. Часто, проезжая мимо балкарских селений, я обращал внимание на новые постройки мечетей. Спрашивал у Коли: «А как у вас, у русских, теперь сложились отношения с возвратившимися историческими хозяевами здешней земли?» «Хорошо, – отвечал Коля и добавил, – у меня жена балкарка. И, между прочим, у нашего председателя тоже жена – балкарка».