Природа в окрестностях Итум-Кале была построже, чем в Шатое. Там еще бушевали вокруг сады и леса. А здесь росли лишь кустарники по склонам, да чернели скалы. Это все-таки был обжитой край. Дальше, за подвесным на вантах мостом, обжитая цивилизация кончалась. Дорога, опять уходящая в ущелье, суживалась в конце концов до пешеходной или, в лучшем случае, конной тропы. Туда нам приходилось ходить несколько раз и каждый раз по скорбным случаям. Но пока мы продолжали охранять генерала и его штаб, а в свободное время карабкаться по окрестным скалам. Однажды мы обнаружили своеобразное чеченское кладбище – город мертвых. Нам показалось издалека, что на противоположном дороге скате хребта прилепился аул. Он был пуст, как и все другие. Мы решили туда сходить. А когда, полдня карабкаясь по скалам, залезли туда, то убедились, что это был действительно аул, но только для мертвых. В гробницах, подобных обычным горским саклям, там оставляли на вечный покой всех отходящих в мир иной. Мы удовлетворили свое любопытство, не нарушая их спокойствия. Так со знакомства в Чечне с обычаями и захоронениями начались, между прочим, мои познания по этнографии. Я познакомился здесь и с террасным способом земледелия. Нельзя было не удивиться тому, как на этих карликовых клочках нанесенной человеческими руками земли, образовавшей на склоне горизонтальную площадку, можно было выращивать так много кукурузы. Она оставалась тогда в огромных плетеных корзинах – сонетках – в окрестностях пустых селений. Сохранились здесь и водяные мельницы, на которых она мололась в муку. Глядя на это чудо гидротехники, мы были в полной иллюзии. Нам казалось, что вода по этим отводам вдруг из речки бежала вверх по склону. Не сразу мы поняли эту человеческую хитрость. На самом деле вода скользила согласно закону тяготения. Человеческие руки, соорудив отвод, только немного изменили угол ее скольжения. Основной поток ручья бежал вниз по своему руслу, а вода в отводе оказалась чуть выше и, наконец, на небольшом расстоянии создавался перепад высот двух потоков. На этом перепаде ставилась небольшая плотина, а с нее вода падала вниз и вращала мельничное колесо, а с ним и жернов. Поняв эту механику, мы скоро сами научились запускать в работу эти остановившиеся без хозяев мельницы. Мы мололи на них кукурузу и пекли на бараньем сале чуреки. Так, не задумываясь, просто удовлетворяя свое любопытство, а иногда добывая хлеб насущный – кукурузный, мы приобщались к условиям жизни, быта и способам труда людей, не по своей воле покинувших эти суровые горные склоны и долины. Уж не думал я тогда, что мой первый успех в учебе в Московском университете будет связан с теми далекими впечатлениями и наблюдениями, сохранившимися в памяти от увиденных картин жизни горцев Большой Чечни. Когда я, став студентом исторического факультета, сдавал свой первый университетский экзамен по этнографии доценту Шаревской, в билете мне выпал вопрос: «Террасный способ земледелия». Мои познания, мой ответ удивил тогда экзаменатора. Несмотря на то, что во втором вопросе билета я на сто лет перепутал дату путешествия русского исследователя Крашенинникова, она поставила мне в зачетку первую университетскую пятерку. Не рассказал я тогда, однако, доценту Шаревской – известной ученой в области этнографии – с какими целями мы в 1944 году лазали по склонам и ущельям Большой Чечни.
В то время в скалистых окрестностях Аргунского ущелья до самых снеговых вершин поиск и разведку районов действий бандформирований вели подразделения третьего батальона, которым командовал капитан Бондаренко. А тыл батальона – склад боепитания, продовольствия и одежды – находился с нами, в Итум-Кале. Начальником тыла здесь был старшина Виктор Зюзин. С ним было всего около взвода солдат, которые регулярно на вьючных ишаках возили в свои подразделения главным образом еду и патроны. При старшине главным помощником был повар батальона сержант Анатолий Звягинцев. Мы были с ним друзьями. Они со старшиной на досуге по временам любили пофилософствовать о смысле жизни. Поскольку они благосклонно восприняли меня, как человека образованного, то и мне доводилось беседовать с ними на эту тему. Но спорить с собой они мне не разрешали, так как изрекаемые ими истины были неоспоримы (по их мнению). А я и не спорил. Мне было достаточно того, что уходил я от них сытым. Толя по-отечески подкармливал меня. Кавказский воздух очень тогда повышал наш аппетит.
Но однажды я узнал от моих друзей печальную новость. Где-то в скалах в верховье Аргуна попал в засаду взвод девятой роты, которым командовал старший сержант Турчин. Он недавно служил в нашей роте автоматчиков и переведен был в третий батальон на офицерскую должность. Его взвод бандиты закрыли в ущелье двумя засадами и начали хладнокровно расстреливать бойцов в упор. Турчин был парень храбрый и находчивый и сумел организовать оборону.