Наступил 1947 год, шестой год моей солдатской службы. Старослужащие мои товарищи, довоенного еще призыва, увольняющиеся теперь наконец в запас по долгожданной демобилизации, называли меня «молодой». Так, по традиции, в нашей Красной Армии называли солдат-первогодков, только еще начинающих служить. У нас в дивизии моложе меня было очень немного солдат, призванных в 1944 году. После войны с тех пор в войска пополнения не было, оно придет лишь летом 1948 года. Мне еще предстояло служить два с половиной года. А служба продолжалась совсем не мирная. В наступившем сорок седьмом полки нашей дивизии дважды выезжали в оперативную командировку все в ту же бандеровскую Западную Украину. И оба раза вновь мы прочесывали на Львовщине и на Тернопольщине зеленые урочища, отыскивали тайные схроны, стреляли в бандитов, а они стреляли в нас. В том сорок седьмом мы тоже оставили несколько могил на одном из самых красивых богатыми надгробиями на могилах польских магнатов кладбищ – Львовском кладбище. Со временем все захоронения солдат и офицеров, погибших в борьбе с бандеровцами в годы войны и в послевоенные годы, были перенесены с разных мест Львовщины на это кладбище. В 1986 году мне довелось снова побывать во Львове. Я пошел на свои могилы и нашел их на новом месте, на специально отведенном участке, с именами на гранитных плитах. А старое Львовское кладбище мне вовсе не показалось теперь красивым, может быть, потому, что почти не сохранились там памятники на могилах польской шляхты. Не нашел я там тогда и крестов, которые стояли еще после войны на могилах польских легионеров, порубанных при прорыве под Львовом в 1920 году фронта белополяков славной 1-й Конармией под командованием легендарного Семена Михайловича Буденного. Оказалось, что польское правительство позаботилось об этих крестах и останках своих легионеров и перенесло их захоронения из Львова на родную польскую землю. А нашему советскому правительству и в голову не приходила мысль о перезахоронении своих героев, погибших в борьбе за свободу Украины. Хоть и шла уже в 1986 году перестройка, хоть и снова на ее волне начался в Западной Украине разгул враждебных Советскому государству националистических настроений и действий, невозможно было представить такого мрачного исхода, который произошел в этой стороне после предательских Беловежских соглашений. Очень скоро после этого стали повсеместно уничтожаться не только памятники и могилы участников борьбы с националистами-бандеровцами, но и могилы воинов, погибших в боях с немецко-фашистскими поработителями украинского народа. Таков оказался финал многолетней, многотрудной и опасной нашей службы в беспокойные первые послевоенные годы в беспокойных западноукраинских землях. Сравняли с землей наследники Степана Банд еры наши могилы.
Между двумя выездами в боевые командировки в сентябре 1947 года мне и моим товарищам по службе в дивизии имени Дзержинского выпала честь стоять в почетном карауле, выстроившемся в линию от Спасских ворот Кремля до Дома Московского Совета на улице Горького во время прохождения торжественной процессии со Знаменем Москвы в день ее 800-летнего юбилея. На Знамени только что тогда в Кремле была прикреплена Звезда Города-героя и орден В. И. Ленина, которыми была награждена Москва. Знамя нес председатель Московского Совета депутатов трудящихся и он же – секретарь Московского городского и областного комитетов ВКП(б) Георгий Михайлович Попов. Ассистентами знаменосца шли трижды Герои Советского Союза прославленные летчики Покрышкин и Кожедуб.
С той поры Москва окончательно вернулась к своему мирному ходу жизни. Наверное, также вернулась и вся страна. Недавние герои, уложив в коробочки свои боевые награды, быстро превратились в обыкновенных рабочих, служащих, колхозников, студентов. Только мы, не завершившие своей бесконечной службы солдаты, не вернулись еще в эту мирную жизнь и смотрели на нее из окон своих казарм. Иногда по вечерам зимой я с завистью из окна казармы наблюдал, как возвращаются с занятий студенты Московского энергетического института. Они бежали веселыми стайками, подгоняемые морозом к остановке трамвая. А по утрам, тоже в темноте, уже не так весело, а скорее озабоченно, они спешили к первому звонку на лекции. Смотрел я на них и завидовал и думал, что не суждено мне быть с ними. А ведь когда-то в школе я был уверен, что тоже стану инженером-строителем. Служба моя мешала этому сбыться. Время уходило. Все больше одолевало сомнение, могу ли я теперь на что-нибудь рассчитывать, кроме профессии электромонтера, в которой я успел себя попробовать еще летом 1941 года. Теперь надо было думать о занятии, которое бы дало обеспеченный заработок. Родители мои за время моей службы уже успели состариться. Отцу уже скоро должно было перевалить за шестьдесят. Да и Мама от него ненадолго отстала. Так что стал свыкаться я с мыслью, что учебой мне теперь уже заниматься будет некогда.