В те дни связь с другими одноклассниками у меня оборвалась. Казалось, что мы с Шуркой одни остались в Москве. К нему я каждый день приезжал из Перловки, а кто-то уехал в эвакуацию, кто-то уже ушел в армию, кто-то работал и находился на казарменном положении. Немцы уже были под Москвой. Шурка опять был мобилизован на трудовой фронт, теперь уже – рыть окопы на окраине Москвы. А я скоро стал бойцом истребительного мотострелкового полка.
Долго я не встречался со своим другом. Однажды, шагая в строю своей роты на занятия в Останкинский парк, я увидел его с лыжами. Ротный разрешил мне выйти из строя. Я догнал Шурку. Говорили мы недолго. Это было в феврале. Наша рота готовилась к боевой операции в фашистском тылу. А Шурка ходил на всеобуч, готовился к призыву на войну. Последний раз я виделся с ним у него дома летом 42-го года перед моим отъездом на Северо-Кавказский фронт. Шурка и его отец тогда еще оставались дома. Мы пили чай с мелко накрошенным шоколадом, полученным по карточкам взамен сахара. Александр Иванович спросил меня, почему я раньше, чем мне было положено, ушел в армию. А я сказал, что в этом году война должна закончиться. Так об этом заявил в первомайском приказе Главнокомандующий И. В. Сталин. Война кончится, сказал я, и к этому времени, если, конечно, останусь жив, уже отслужу положенный мне законом срок и вернусь домой.
Этот мой ответ был воспринят с сомнением, но отец Шурки даже одобрил мой наивный расчет. Не знали мы тогда, что война кончится лишь в сорок пятом, а домой я вернусь только в марте 1950 года. Недолго в тот день я посидел у друга, надо было возвращаться в свой батальон. Скоро военная дорога увела меня на Кавказ. Шурку призвали на войну в конце 1942 года, а уже весной 1943-го он погиб на Украине, где-то под Кировоградом, во время жестоких боев на реке Миус. Там произошел его первый и последний бой.
После войны я много лет ходил мимо его дома. И Мосоловы, и Шишовы жили в нем. Но под Иркиными окнами наша компания уже никогда не собиралась – ее давно там не было. Сама Ира вышла замуж в 1942 году за раненого офицера, за которым ухаживала в госпитале. Теперь у нее была фамилия Туз. Ее первая любовь – Женька Балакирев – считался тогда пропавшим без вести. Фридик Штоль оказался в Сибири и там стал сибиряком. Его юная дама сердца Ида Сергеева вышла замуж за подающего надежды адъюнкта военной академии. Нинка Сычева – Шуркино первое и последнее увлечение – уже в 1943 году вышла замуж за офицера КГБ, состоявшего в охране особняка Берии на Садовой-Кудринской. Жизнь оставшихся в живых вошла в свою колею, и о Шурке остались только воспоминания. Много раз он снился мне после войны. Почему-то всегда в моих снах он был одет в черную телогрейку. Я узнавал его, радовался встрече, обнимал и звал каждый раз к ребятам, своим школьным товарищам, кучкой толпящимся под Иркиными окнами. А он не радовался. Он всегда снился мне больным, печальным и молчаливым. Я всячески пытался развеселить его своей радостью, а он не реагировал, не узнавал меня. Наконец из подсознания пробуждалась горькая память, и я просыпался с чувством глубокой жалости к судьбе моего друга, которому так и не суждено было испытать обычных человеческих чувств любви, отцовства, семейного благополучия, удовлетворения от успехов, разочарований от неудач, тоски по потерям и ностальгии по прошлому. В свои восемнадцать неполных лет он так и не успел нажить себе прошлого. А прожитое им и всеми нами в ту пору еще не имело своей настоящей цены. Все мы тогда ждали и надеялись на свое будущее. Я его прожил, а Шурке не довелось.
Мать Шуры, Шишова Мария Ивановна, умерла в конце шестидесятых годов. Я так и не смог избавиться от чувства вины перед ней за то, что мне суждено было жить, а сыну ее достался иной, печальный удел. Но она-то моей вины в том не видела.
Отец Шурика, говорят, тоже скоро ушел за ней. А чудаковатого Юрку Шишова я однажды случайно увидел поздно вечером на перроне Курского вокзала. Тогда я спешил на поезд в Орел, и некогда было остановиться и поговорить с ним. А он меня не узнал.
Нет теперь того дома № 12 по Маломосковской улице, и там, где он собирал нас весенними и летними вечерами, никто из новых поселенцев наших старых окрестностей не помнит и не знает, что здесь когда-то начиналась и оборвалась наша романтическая юность. Да и к чему им это знать.
Итак, в июне сорок первого, за три дня до конца своего школьного детства я и мои сверстники стали десятиклассниками. Новый учебный год должен был стать для нас годом исполнения первых надежд и новых намерений в жизни. Я готовил себя к поступлению в строительный институт. Но новый учебный год для нас тогда так и не начался.