В первые дни начала войны, а затем и в первые недели мы каждый день, не сговариваясь, приходили в школу. Но однажды у входа на школьный двор появился часовой с винтовкой, и нас перестали туда пускать. Потом мы увидели, как военные люди выносили на задний двор наши парты и складывали их в высокие пирамиды вдоль школьной стены, на которой еще в день большого предвоенного весеннего футбола кто-то вывел известкой крупными буквами: «Спартак-Динамо». Сооружение из парт до конца войны загораживало эту футбольную надпись. А в школе расположился призывной пункт, скоро здесь стала формироваться дивизия народного ополчения Ростокинского района. Мы тогда с Шуркой попробовали записаться добровольцами, но нас прогнали. Не вышли мы еще годами для этого, не вышли. А некоторые наши ребята, которые были на год-два постарше, начали свою военную биографию в этой дивизии. Так за нашими летчиками-аэроклубовцами пошло пополнение и в пехоту, и в артиллерию, и в партизанскую разведку.
Первым ополченцем из нашего класса стал Борис Недумов, он был 1923-го года рождения, и он умел ездить на мотоцикле. Его записали в мотоциклетный батальон. Только лихая его служба так и не началась тогда. В день выступления на фронт в августе или сентябре он отпросился у своего командира на часок съездить домой, попрощаться с отцом. Мать его умерла в предвоенном году. Батальон свой Борис должен был догнать в назначенном ему месте. Надо было спешить. Из дома он на большой скорости с бешеным мотоциклетным треском выскочил в Зубарев переулок, а оттуда, на еще большей скорости, – на Ярославское шоссе. Тут его на повороте сбил военный грузовик. Вместо фронта Борька на два месяца угодил в Институт Склифосовского. После излечения он уже не мог догнать ни свой батальон, ни свою дивизию. Мотоцикл был разбит на нынешнем проспекте Мира, а батальон с дивизией оказались под Вязьмой в окружении. Выходит так, что, может быть, грузовик, сбивший Борьку около его дома, спас ему жизнь. Вместо армейца Борис стал токарем на авиамоторном заводе и с ним эвакуировался в Саратов. Он имел заводскую бронь, но тем не менее в сорок втором снова записался в добровольцы. Войну закончил старшим лейтенантом. После демобилизации работал на авиамоторном заводе знаменитого моторостроителя Люльки, на берегу нашей Яузы. Потом закончил техникум при заводе и стал инженером-испытателем. Мы с ним дружили и после войны, пока не разъехались на новые места жительства. С Тамарой Сахаровой, с которой он по-настоящему дружил перед войной, судьба его не свела. В 1944 году она вернулась с фронта из-под Сандомира с сыночком, а мужа себе нашла уже после войны. Борька тоже женился на другой – на девушке из нашей школы, которая была моложе его, звали ее Лелей. До выхода на пенсию он все время работал инженером-испытателем на стенде все у того же моторостроителя Люльки. Там, между прочим, работали и другие наши одноклассники – Мишка Власов, Толя Хмелевский, Андрей Суярков. Все они тоже прошли фронт от звонка до звонка.
Толя Хмелевский, закончивший перед войной аэроклуб, летал на военных планерах за линию фронта с грузами для партизан. Прилетят они, бывало, на пределе возможности в партизанский район на Брянщину, Смоленщину, в Белоруссию, сдадут груз, фанерные планеры сожгут и потом месяц-другой воюют с фашистами, пока их не заберут обратно на Большую землю. А потом все начиналось сначала. На моторный самолет ему удалось пересесть только в конце войны. Дослужился всего лишь до старшего лейтенанта и в пятидесятые годы попал под хрущевское сокращение. В конце концов и он оказался на заводе Люльки и там же кончал техникум, и тоже работал на стенде с Мишкой Власовым и Андреем Суярковым. Все они дожили до пенсии, имели детей и стали дедами. А вот Юре Суяркову, брату Андрея и моему однокласснику, не повезло. Он погиб где-то в середине войны, на Украине или в Белоруссии. Могилу его никто не искал. Андрею было некогда, он жизнь свою начинал после войны сначала. Родители Юры умерли сразу после войны. Некому было искать его могилу и некому печалиться о нем.
Но память о нем и других наших товарищах-одноклассниках все же удалось сохранить на мемориальной доске, прикрепленной на стене нашей двести семидесятой школы в день сорокалетия с начала Великой Отечественной войны. Тогда у школы на улице был митинг. Пришли туда те, кто уцелел и был оповещен. Молодая смена стояла перед доской и клялась, что будет помнить и не забудет. А в прошлом году школу ремонтировали, красили фасад и доску сняли. Сняли, снова не повесили и даже забыли, куда поставили. А потом нашли осколки. Список погибших учеников нашей школы теперь уж невозможно будет восстановить. В год 50-летия Великой Победы Доска Памяти исчезла, а с нею из памяти потомков стерлись имена и фамилии моих товарищей. Но все-таки я, пожалуй, попробую еще раз восстановить ее. Нельзя, чтобы люди забыли нас. Нельзя, чтобы они, взглянув на их имена, хоть мимоходом, хоть чуть-чуточку не подумали о них, хоть чуть-чуточку не представили их себе подобными.