Теперь уже, когда исчезла наша доска, ничто не напомнит, что в нашей школе училась Зина Шмелькова. Восемнадцатилетней ушла она в партизанский отряд осенью сорок первого. Перед войной она была комсоргом нашей школы. Ушла и не вернулась. Где-то в Подмосковье ее схватили фашисты. Все случилось так же, как с Зоей Космодемьянской. Только Зина с петлей на шее была еще беременной. Рассказал мне об этом после войны наш первый школьный комсорг Николай Павлович Кондратенков. Ему каким-то образом удалось об этом узнать. Кажется, он тоже был в партизанах. А страна так и не узнала о ней ничего, ведь в фашистский тыл боевые группы партизан-разведчиков уходили без имен. Что-то случайно удалось узнать нашему первому комсоргу, но и это оказалось не подтверждено документами. Не оказалось на месте казни Зины военкора, как это случилось у Зои. Не был написан по этому поводу очерк о героине и в списке настоящих героев имени Зины Шмельковой не оказалось. Мы написали его на нашей школьной доске.
На той же доске были написаны и имена Сережи Кремлева, и Володи Милевского. Оба они погибли в сорок втором. Первый был командиром расчета «Катюши». А второй – командиром расчета противотанкового сорокапятимиллиметрового орудия, которое фронтовики-артиллеристы называли ласковым именем – «Прощай, Родина».
Володя Милевский в сорок первом пошел учиться в артиллерийскую спецшколу, и в сорок втором его расчет и пушка были раздавлены фашистским танком. И об этом мне довелось узнать случайно, по неподтвержденным данным после войны. И его имя мы написали на доске. Всех записали, кого помнили и о ком хоть что-то знали: Колю Синельникова, Леву Бокова, Женю Душечкина, Юру Суяркова, Сергея Дроздова, Шурку Шишова, Шурку Тарамыкина, Наума Штивельмана, Абрама Гринькота, Владимира Андреевича Кладкового и Петра Федосеевича Радченкова. Хотел бы я теперь видеть человека, который бросил и расколол нашу Памятную доску! Наверное, он был похож на тех, кто теперь часто выступает по радио и телевидению с новым прочтением наших, кровью написанных, страниц истории Великой Народной Войны.
Учительнице, бывшей до войны старшей пионервожатой, а теперь являющейся заместителем директора по воспитательной работе, было даже не стыдно спокойно рассказывать мне о том, как потерялась и разбилась наша Памятная доска. Прошли уже пышно организованные праздничные мероприятия, посвященные пятидесятилетию нашей Победы. Отзвучали фанфары, забылись пылкие речи и клятвенные обещания Президента, и наша Доска уже теперь никому не нужна.
Теперь я в нашу школу не хожу. Да там нас и не ждут. Только номер школы еще хранит беззвучную память о том, что 54 года назад закончилось здесь мое и моих товарищей школьное детство, из которого мы ушли не просто в суровую жизнь, но и в Историю.
Памяти друзей-однополчан и отцов-командиров – посвящаю
Поколения, с которыми меня связывает и моя память, и моя собственная жизнь, всегда жили в предчувствии неизбежной войны. И не было у нас никогда никакой надежды на мир, и не уповали мы на возможность предотвращения войны, хотя правительство наше предпринимало активные шаги к этому. Время у поколений разнилось только степенью предчувствия ее непосредственной опасности. Каждую осень в наших деревнях и городских окраинах голосили матери, провожая своих наголо стриженных сыновей в Красную Армию. Ревели надрывно гармошки, лихо и обреченно пели и плясали хмельные парни, покидая отчий дом. Ватага подростков провожала их на сборные пункты, предчувствуя скорую и свою разлуку, и свой «последний нонешний денечек». Песню эту провожальную я запомнил с детских лет:
Под нее провожали обоих моих братьев. В 1935 на действительную ушел Николай. А в 1937, не дождавшись его возвращения, в тот же Белорусский Краснознаменный военный округ отправился служить и Александр. И оба раза, как и все матери, голосила моя Мама, предчувствуя самые невероятные неожиданности. Все тридцатые годы были наполнены мрачным ожиданием неизбежной войны. И все мы, и родители, и дети знали точно, что воевать нам придется и с фашистской Германией и с вероломной самурайской Японией.