В тот прощальный зимний вечер в конце декабря 1941 года от своих школьных друзей я с впервые осознанной настоящей тревогой шел к своему дому и никак не мог придумать себе первой фразы, которую я скажу моей Маме и Отцу о принятом мною решении. Все наши в тот вечер были дома. Мама встретила меня с упреком. Время было уже за десять. Спросила, где я так долго шлялся. Я сказал, что был в Мытищах, в горкоме комсомола, что шел оттуда пешком и что мне завтра снова туда надо идти, и что завтра я ухожу в Красную Армию. Мама не поняла моей последней фразы и отреагировала на нее без тревоги: «Молчи, дурак!» – сказала она мне сердито. А я ей опять говорю, что мне завтра надо быть рано в Мытищах, в горкоме, и чтобы она меня пораньше разбудила. Так тогда и никто не воспринял серьезно моих слов об уходе на войну. Тогда я позвал к себе Бориса. Мы вышли с ним на улицу, и я рассказал ему все. А потом предложил ему пойти вместе со мной. Но он тогда имел на руках предписание из райвоенкомата о призыве по особому распоряжению. Он со дня на день ждал своего призыва.
Мы потоптались еще на улице немного и вернулись в дом. Все укладывались спать. Я опять попросил Маму разбудить меня пораньше. Но она утром этого не сделала. Я проснулся в 8 часов. А в Мытищах мне надо было быть в 10. Наскоро умывшись и совсем не собираясь в долгий и далекий путь, я на ходу выпил стакан чаю и не прощаясь побежал пешком по вчерашнему полю в Мытищи. Это было в декабре 1941 года. Точная дата начала моей военной службы зафиксирована в приказе по истребительному мотострелковому полку, бойцом которого я стал в тот же день, когда ушел из дома. А обратно я вернулся домой через восемь с половиной лет.
В горкоме комсомола в то первое утро моей солдатской жизни нас собралось десять или двенадцать человек. Виталий Дейнеко не пришел. После войны он появился в Перловке в форме флотского офицера. Был он неотразимо красив, с кортиком. Но на войну он так и не попал. Слишком долго и упорно он учился в каком-то высшем военно-морском училище, и войны ему не хватило. Наверное, поэтому он скоро демобилизовался. Знакомства с ним я не возобновлял.
Нашу группу из Мытищ повез в Москву Семен Минкович – комсорг нашей школы. Он выполнял тогда последнее поручение горкома, так как сам после этого тоже должен был уходить на войну. С ним после этого встретиться не пришлось. Кто-то рассказывал, что наш Семен дослужился до высокого полковничьего чина. Ну а мы с Наумом Бондаревым и нашими мытищинскими и лосиноостровскими земляками предстали в тот день перед заведующим военным отделом МК и МГК ВЛКСМ Сизовым Николаем Трофимовичем.
Я впервые тогда увидел красивый особняк в Колпачном переулке, в котором находился Московский городской и областной комитет комсомола. Секретарем его тогда был Николай Прокофьевич Красавченко. Но встречи с ним мы не были удостоены. Мне тогда его фамилия была неизвестна. Встретиться с ним мне все же пришлось, правда, уже спустя много лет после войны. Он тогда был аспирантом исторического факультета МГУ после того, как его за какие-то грехи уволили с руководящего комсомольского поста и исключили из партии.