Автопарк всех городов заменили трамваи и машины на водородном двигателе; только жители Сверчков и сельских областей по-прежнему ездили на бензине, который продавался на черном рынке. Нико обошел машину кругом и осмотрел кузов.
Пабло вытащил из кожаного портфеля книжку. Я сразу узнала синюю обложку. Это был сборник стихотворений его сына, изданный в 2025 году, “Ночь-бемоль”.
– Я не хочу, чтобы с этой книгой что-то случилось. Я ею очень дорожу.
Он отдал ее мне. Заметив мое удивление, он опередил мой вопрос:
– Если завтра так случится, что мой дом будет разграблен, брошен и в нем никого не останется, мне не хотелось бы, чтобы эта книга попала неведомо к кому или, что еще хуже, вообще ни к кому. Я вручаю ее вам на тот случай, если вдруг Мило объявится в мое отсутствие. Этот сборник – для него.
Как только был опубликован отчет о вскрытии, каждый час по телевидению объявляли о розыске мальчика. Рабочие перекопали весь парк. Команда добровольцев прочесывала окрестности Пакстона. В Сверчки отправили специальный патруль безопасности в гражданской одежде. Тщетно.
Вернувшись домой, я сразу же открыла книгу Мигеля. Я вдыхала запах ее страниц, шершавых, деревянистых, они пожелтели и шуршали, как сухие осенние листья. Я пробежала глазами все стихотворения и встретилась с покойником, с почти живым покойником. “Тот, кто пишет стихи, не умрет никогда”, – прочла я на странице 12. Мигель был повсюду, в каждом слове, в каждой строчке. Его манера, ритм его голоса взволновали меня, я ощущала его легкое дыхание, гармонию гласных, стремительный бег фраз.
Сборник был невелик. Некоторые пассажи кто-то подчеркнул, оставив заметки карандашом: я решила, что это Пабло. На нескольких страницах остались следы, не особенно заметные, пятнышки, небольшие заломы, указывающие на то, что уголки загибали.
В отцовской книге Мило найдет следы, оставленные дедом. Эта мысль потрясла меня. Я снова вспомнила о матери, все книги которой были украшены рисунками на полях. Это все, что она мне оставила, хотя она все еще жива.
Живая мертвая: такое тоже бывает.
Мое внимание привлекло любовное стихотворение на 26-й странице. Он написал его в те годы, когда все было возможно: нежданное счастье встречи, маленькие радости. Я тоже в это когда-то верила.
Я познакомилась с Давидом в лицее. Не назвала бы это любовью с первого взгляда: она зародилась позже. В то время он казался мне папенькиным сынком, из тех, кто потом оканчивает коммерческую школу или, хуже того, финансовую. Давид происходил из буржуазной среды, о которой я, дочь секретаря врача и профессора философии, отзывалась презрительно. К тому же у него были оттопыренные уши, и я считала его
В шестнадцать лет меня интересовала только власть. О любви я не думала, у меня была вся жизнь впереди. Давид наблюдал за мной. Он считал, что я веду себя отвратительно, и потом говорил мне об этом: “Ты развлекалась, ты танцевала – блуждающий огонек, гонимый ветром. Каждую пятницу у ограды лицея тебя ждал какой-то мужчина с седеющими висками. Он всегда приезжал заранее и всякий раз делал вид, будто удивляется, увидев тебя; он понимал, что настанет день, когда ты без предупреждения ускользнешь от него. Тебе не составит ни малейшего труда бросить его, потому что таков порядок вещей”.
Давид был прав. Я игнорировала мальчиков моего возраста, как и все то, что могло выбить у меня почву из-под ног. Когда два года спустя я снова встретила Давида на одной из вечеринок бывших выпускников, я уже не была прежней. Я уже ничего не контролировала. В соответствии с моими предсказаниями, Давид поступил в финансово-коммерческую школу и занимался анализом данных для крупного предприятия, но при этом был любознательным, остроумным и честным. А оттопыренные уши, отличавшие его от всех остальных, стали для меня самой притягательной чертой, благодаря которой он поселился в моей памяти. Моя любовь вся целиком сосредоточилась на этой детали, служившей, как я узнала позже, источником его комплексов: он даже подумывал о том, чтобы сделать операцию.
Мы любили друг друга, не думая о любви. И я тоже могла бы написать такие же юношеские стихи, как Мигель. Я чувствовала, как во мне зреет невыразимая боль, нескончаемая тоска, страх, что все оборвется.
