В социальных сетях все говорили только о них, и с самого утра информационные каналы показывали их фотографии. В новостных выпусках шли в прямом эфире репортажи о “жуткой находке”. Некоторые журналисты даже позволили себе делать выводы об Открытости как таковой, потому что, “как мы видим, здесь, в Пакстоне, районе, который считается передовым в сфере безопасности, несмотря на бдительность соседей, было совершено ужасное двойное убийство”. По экрану бежали крупные титры: “Убийства в Пакстоне: системный сбой?”, “Воскресшее насилие: что об этом думают французы?”.
Столкнувшись с массовым нездоровым интересом, Пакстон закрыл доступ туристам и посетителям и ввел запрет на рекламу. Мой телефон разрывался от звонков с просьбами дать интервью. Я подошла к игровой площадке. Вокруг нее были натянуты белые тентовые ограждения. Криминалисты обследовали площадку, Нико записывал показания рабочих, нашедших тела. Земляные работы проходили в двух шагах от дома Руайе-Дюма, в детском парке Пакстона.
Изначальной причиной находки стало нарушение графика. Примерно год назад, еще до исчезновения семьи, в детском парке произошел несчастный случай. Капюшон одной малышки защемило между боковой планкой и поверхностью горки в тот момент, когда она оттолкнулась, чтоб съехать вниз. Девочка потеряла сознание от удушья, и ее пришлось реанимировать. Совет района тогда закрыл парк, приказал убрать горку, а также пружинные качалки, сочтя их слишком опасными. Жители захотели на месте площадки устроить зону водных игр: бассейн-лягушатник, веселые фонтанчики, арки с разбрызгивателями. Приступить должны были в сентябре прошлого года, но не успели. А в то утро рабочие спозаранку начали копать экскаватором лужайку, и ковш извлек на поверхность трупы.
Два тела. Не три.
Журналисты строили предположения. Они говорили, что Мигель был “жестоким человеком, выросшим в Сверчках. Человеком, не принявшим новый порядок”. Роза и Мило, по их мнению, “жили взаперти и зависели от настроения своего мужа и отца, которого соседи считали непредсказуемым. Ссора, разгоревшаяся накануне исчезновения, заставляет опасаться худшего”. Их репортеры-расследователи наладили канал двусторонней связи, установили камеры прямо у стеклянной стены дома и бесцеремонно снимали предметы мебели, кровать мальчика, картины Розы, семейное фото, кухонный стол, “за которым, как сказано в первом отчете полиции, семью видели в последний раз, перед тем как все они испарились”, не забывая в непрерывном потоке предположений упоминать идеального подозреваемого: “Если Мигелю удалось бежать, как он мог остаться незамеченным? А тем более как он мог убить жену и сына, не привлекая внимания соседей?”
Среди этого шумного балагана мы, стражи безопасности, были единственными, кто знал. На площадке были найдены трупы Розы и Мигеля.
Маленького Мило так и не нашли, он пропал без вести.
Розу и Мигеля бросили в яму глубиной полтора метра и засыпали землей. В момент обнаружения их тела лежали одно на другом и уже довольно сильно деформировались. На Розе была мягкая пижама из тонкой мериносовой шерсти, на Мигеле – толстый зимний свитер бордового цвета и темно-синие джинсы. Чтобы от жары тела совсем не разложились, их спешно увезли в морг, расположенный в промышленном здании между районом пенсионеров и Сверчками.
В ожидании результатов вскрытия Люк Буарон вызвал нас к себе в кабинет. Он распечатал наш последний отчет и стал махать им, словно тряпкой, у нас перед носом. Он нас предупредил:
– Если не арестуем виновных, меня уволят. И вас вместе со мной.
Главы служб безопасности, в числе которых был и он, избирались муниципальными советами и должны были нанимать сотрудников и обеспечивать поддержание порядка. У каждого города был свой шеф безопасности, своего рода шериф на французский манер, и городские власти могли с ним поступить, как им заблагорассудится: отстранить от должности либо оставить. Выборы происходили в конце года, и Люк Буарон знал, что дело Руайе-Дюма может ему дорого обойтись.
– Я занимаю эту должность уже больше двадцати лет. Да, несмотря на Открытость, некоторые преступники совершают злодейства – импульсивно, в приступе безумия, из ненависти, – но за двадцать лет я не видел ни одного двойного убийства, у которого нет ни виновника, ни свидетелей. И знаете почему?
Буарон провел ладонью по бритой голове. Потом посмотрел на каждого из нас по очереди маленькими, подвижными глазками-бусинками. Выпяченная нижняя губа придавал его лицу презрительное выражение.
– Потому что такого не бывает. Вот почему я никогда такого не видел.
Он дал нам месяц на то, чтобы расследовать это дело, месяц, чтобы найти преступника или преступников, месяц, чтобы отыскать Мило.
Был час дня. Я упросила Нико отвезти меня на скутере в ресторан “У Олимпы”, расположенный в другом районе.
