В общем, не найдя ничего аморального и предосудительного, тетки уходят, вежливо попрощавшись. Андрей в бешенстве пинает косяк и ругается. Он так зол, что не может ничего толком объяснить, только и говорит, как его все достали. Но я-то понимаю, в чем дело. И это все снаряды моей школьной войны. Только когда приходит Влад и приносит шампанское, отец немного успокаивается. Он выпивает два фужера почти залпом. Не знаю, как ему это удается, там же дурацкие пузырьки, которые прям в горле застревают. Потом Влад включает фильм этого режиссера, которого они оба так любят, Вуди Аллена, один из тех, которые я вообще не понимаю. Они садятся на пол, Андрей кладет голову на плечо Влада. И это так, черт возьми, трогательно! Я даже маме никогда не мог положить голову на плечо. Это так офигительно мило! Я сижу на диване, скрестив ноги, и смотрю на своего отца. Он для меня всегда был несгибаемый, сильный, стойкий, а тут — совсем другой, уставший, замученный какой-то. Не считая Испании, они редко себе позволяют при мне как-то особенно выражать свои чувства друг к другу, но сегодня меня пробирает. Я думаю, хотел бы, чтобы мне было кому так положить голову на плечо, и набираю СМС Вере.
Верка Разина, моя подруга из старой школы. Мы встретились еще до каникул и так здорово поговорили. Она классная. И я сразу сказал ей, что мой отец гей. Ну, чтобы посмотреть на реакцию и, если что, не строить напрасных иллюзий. Ведь теперь мне нужно искать друзей, которые будут принимать меня вместе с моей семьей. И Верка тогда сказала:
— Клево!
— Что клево? — спросил я и поморщился.
— Ну, про твоего папу, клево, — улыбнулась она.
— Ну, вообще, ничего клевого, — начал возражать я.
— Да ладно! — махнула она рукой. — А что, плохо что ли?
— А что хорошего?
— Ну и не плохо.
— То есть, тебе все равно? — пытался понять я.
— Нет, конечно! — рассмеялась она. — Не все равно! Но мне кажется, это клево, что твой отец такой.
— Да что клевого-то?
— А что плохого?
— Да ничего!
— Ну вот.
Я только руками развел. Как с ней можно было на такие интимные темы говорить!
— У меня есть друзья геи, — после долгой паузы, заполненной кофе и пирожными, заговорила она. — И одна знакомая лесбиянка. Так что, все нормально, Юр, не парься! Я представляю, конечно, как тебя достали все вокруг. Но просто не обращай внимания.
— Я и не обращаю.
— Вот и молодец, — она откусила большой кусок от черничного торта.
И как у нее это красиво получилось! То есть, обычно, когда девчонка кусает такие лошадиные порции, это выглядит отвратительно, и ты сразу представляешь ее жирной в будущем, а у Верки так изящно выходило, так вкусно, что сразу хотелось ей еще торт купить.
— Я, вообще, тогда сразу заподозрила что-то такое про твоего отца, — продолжила она, когда прожевала и съела ягоду, выковыряв ее из бисквита, — Еще когда он в нашу школу за тобой пришел.
— Это как это ты заподозрила?
Вот она заливает, подумал я. Нам тогда было по двенадцать лет, да я и слова такого «гей» не знал, а она уже, смотрите-ка, заподозрила.
— Ну, не тогда, конечно, прям, — объяснила она, — а потом уже, когда ты ушел.
— И что ты заподозрила?
— Слишком уже твой отец был крутой.
Я рассмеялся в голос, и на нас все оглянулись.
— Ну правда, он такой у тебя был, красивый, опрятный, стильный. Я потом уже, когда со своими друзьями-геями познакомилась, подумала про твоего отца.
— А нормальные мужики, значит, опрятными, красивыми и стильными не бывают? — возмутился я.
— А что, геи, значит, ненормальные? — передернула она, и на нас опять все оглянулись, потому что Верка слишком громко сказала слово «геи».
— Да тише ты! — шикнул я.
— А что такого?
— Да ничего! Чего орешь-то?
— А тебе что, стыдно за своего отца? — она как будто бросала мне вызов.
— Не стыдно!
— Ну, а что говоришь, что геи ненормальные?
— Да я не то имел в виду! Ну, блин, ты ж поняла меня!
— Да поняла, поняла! — снова громко рассмеялась она. — Не знаю, но почему-то тогда именно про твоего отца подумала. Еще подумала, может, поэтому они с твоей мамой и развелись.
Я аж чуть не подпрыгнул! Неужто все так очевидно было, а для меня оказалось просто ударом.
— Но все равно, — продолжила Верка. — Чего ты так напрягаешься?
— Я не напрягаюсь, — хотя я напрягался, конечно, потому что она зачем-то слово «геи» всегда выделяла голосом.
— Если тебе все равно, если ты отца любишь, то и стесняться не должен.
— Так я не стесняюсь! Я ж тебе, вон, сразу сказал.
— Если не стесняешься, то можешь, значит, встать и сказать громко на все кафе, что твой папа гей.
— Ты что?! — я снова шикнул.
— А что? Не можешь, значит, все равно мнение большинства для тебя важнее, чем родной отец.
— Да не гони!
— Да не гоню! Что такого-то? — она дразнила меня, подначивала, провоцировала. — Я вот могу встать и сказать…
— Не надо! — я дернул ее за руку.
— А что такого!
И она встала и прям заорала на все кафе: «Мой папа гей!» Кто-то засмеялся, кто-то цикнул, кто-то отвернулся.
— Вот, я могу, а ты нет что ли? — обратилась она ко мне.
— Ты поэтому и можешь, потому что у тебя на самом деле папа не гей! А если бы был…
