Придирчивый читатель может спросить, почему я не всегда пользовался ножницами, подготавливая эту книгу для печати. Опыт киномонтажа мог бы пригодиться. Ведь это не роман, не эпопея, а повесть. Её можно было бы назвать документальной, но автор — не такая уж историческая личность, чтобы документы о его жизни и деятельности хранились в архивах страны. Самое главное, что автор пока ещё живой. Вот когда его не будет, тогда, возможно, о нём и напишут.
Упрёк справедливый, дорогой читатель. Но если вы считаете, что о себе писать зазорно, то постарайтесь абстрагироваться и каждый раз, встречая на страницах этой книги личное местоимение, подразумевайте под этим обыкновенный авторский приём писать от первого лица. Например, будто публикуются найденные дневники никому неизвестной личности. Только в данном случае пропадает убедительность, исчезает документальность. Нафантазировать всякое можно. Но только не здесь. Всё, что рассказано на этих страницах, подтверждают не документы, а живое, беспокойно бьющееся сердце. Оно не соврёт. Ну, а что касается монтажных ножниц, которыми, возможно, следовало ещё кое-где поработать, то задача осложняется обилием моих профессий и увлечений. Да и читатели бывают разные — одни интересуются литературой, другие техникой, третьи живописью, театром, кино. Не хочу никого обижать.
И всё же почему в последнем увлечении кинолюбительством я не научился требованиям стремительного развития действия, что было особенно характерным для немого кино? Впрочем, и в театре, где властвует слово, замедленное действие тоже противопоказано. Об этом хорошо сказал А.Н.Толстой, правда в несколько парадоксальной форме: “Какая это леденящая вещь, почти равная уголовному преступлению, минута скуки на сцене или пятьдесят страниц вязкой скуки в романе. Никогда, никакими силами вы не заставите читателя познавать мир через скуку”. А ведь кино остаётся кино — пусть оно даже звуковое, — и действие в нём необходимо в большой степени, чем в театре. Всё это я понимал и старался учитывать при монтаже своих фильмов.
В конце концов мне надоело забавляться пародийно-игровыми фильмами, правда, с пользой для будущих книг. Ведь надо признаться, что демонстрация своего многодневного творческого труда на домашнем экране или даже в писательском клубе — слишком большая роскошь для чрезмерно занятого литератора, которому ещё много надо сказать читателю, а времени остается мало. Возраст подстёгивает.
Кинолюбительство развивалось, получило оно признание и у нас в литературном мире. Кинокамеру стали называть “записной книжкой писателя”. Я не часто пользовался записями в блокноте, придерживаясь мнения: “Записать — значит забыть”. Нужное всегда останется в мозгу. Ведь существует “выборочная память”. Однако всё это глубоко индивидуально, и я решил попробовать воспользоваться кинокамерой, как записной книжкой. Ведь зрительное впечатление долго держится, тем более, что позволяет сохранить его в динамике и красках, а не в скупых блокнотных записях.
Вскоре представился случай проверить это на практике. Журнал “Советский Союз” послал меня в Брюссель на Международную выставку. Для оперативной работы кинокамера оказалась совсем непригодной. Корреспонденции я пересылал самолётом или передавал по телефону. Но к концу моего пребывания на выставке уже можно было заняться и киносъёмкой. Опять прельстил цвет. Над павильонами выставки бегали по стальным канатам разноцветные бадейки “телелифта”. Красные, жёлтые, зелёные, голубые — целая гамма цветов. Да ещё на фоне зелени, красочных павильонов самой необыкновенной архитектуры. Я садился в эту бадейку и, скользя мимо советского павильона, или “хрустального дворца”, как называли его многочисленные посетители выставки, смог запечатлеть на плёнке его сверкающие грани.
Помню, как на другой день после своего приезда в Брюссель, ранним утром, как только рассвело, поспешил посмотреть наш “хрустальный дворец”. Потом здесь будет столько народа, что ничего как следует не увидишь. Огромная лестница, знакомая по множеству фотографий. Стеклянные двери, а за ними для меня родной и привычный мир, а для многих — чужой и непонятный. Но его очень хотят понять все, кто приехал сюда на выставку. Даже поздним вечером, когда павильон закрыт, люди толпятся у дверей, чтобы хоть одним глазом заглянуть в неизвестное.
Да, представьте себе, неизвестное, причём для многих. Я разговаривал с разными людьми, и оказывается, только посетив Советский павильон, они смогли себе представить, чем мы живём и дышим. Об этом же свидетельствуют и записи в книге отзывов.
Выставка открылась под девизом “Человек и прогресс”. Я бродил по залам нашего павильона и думал: а что же из всего этого человек возьмёт с собой в будущее? Видел это будущее не только в спутниках, мирном атоме, о котором интересно было рассказано на выставке, но и в новых станках, макетах уже построенных жилых домов, картинах и скульптуре, детских книжках, в счастливых улыбках наших детей на фотографиях и в пытливых глазёнках маленьких бельгийцев, которые пришли посмотреть наш павильон.
