Ещё в рабфаке я выступал со стихами Маяковского, хотя никогда не слышал ни его самого, ни профессиональных чтецов. Захотелось научиться мастерству. Вот ведь у Яхонтова и голос несильный, а слушаешь его и мороз по коже дерёт.
Как-то случайно попал на выступление Э.Я.Закушняка. Сидел он за столом под зелёной лампой, оглядывал зрительный зал, и начинал спокойно рассказывать… Люди, затаив дыхание, слушали известные им рассказы Чехова, Мопассана, и мне казалось, что присутствую на сеансе массового гипноза. Я понимал, что настоящее искусство обладает гипнотической силой. Допустим, театр. У него множество средств воздействия на зрителя. И слово и движение, и декорации, свет, музыка. Здесь же только слово, а эффект не меньший.
В то время существовал так называемый “Театр чтеца”. Я им заинтересовался, и вот кто-то из студентов, связанных с этим театром, договорился, чтобы меня послушали специалисты. Не помню, что им читал, только результат оказался плачевный. Дикция подвела. Плохо выговаривал твёрдое “л”. Так что слово “плохо” звучало как “пвохо”. Дефект для профессионала серьёзный. Кто-то из понимающих людей тогда мне сказал, будто дефект этот объясняется тем, что у меня “короткий язык”. Это меня несколько успокоило. Ведь народная мудрость всегда осуждала людей за “длинный язык”. Так юмористически я воспринял своё поражение.
В книгах об искусстве чтеца и специальной литературе нашёл способы исправления дефектов речи, в том числе и моего, но это требовало систематических упражнений. Упражнения скучные, нудные. Зачем же себя терзать? Если я охладел к живописи и поэзии во имя всепоглощающего увлечения радиолюбительством, то как-нибудь обойдусь и без сцены. В монографиях о прославленных артистах читал, что сцена требует всей жизни. Их ждали лишения, провалы, горести и обиды. Порой отказ от личного счастья, от любимых занятий. А как же радио? Бросить? Для меня это невозможно.
И в то же время влекло театральное искусство. Хотелось как можно больше увидеть, прочувствовать. Ведь я так много знал о театре. Читал запоем все театральные журналы, книги. А когда появилось радио, то артистов стал уже узнавать по голосам. Вновь вспомнил Нежданову. Помимо оперных арий, она пела по радио русские народные песни. Раньше они меня не увлекали, но когда услышал в исполнении Неждановой “Потеряла я колечко”, то почувствовал, как великая русская певица открыла для меня неиссякаемый источник эстетического наслаждения.
Да, не раз слышал я по радио Нежданову. И вот, сам того не предполагая, стою рядом с Неждановой на сцене Большого театра и, щурясь от света рампы, слышу её неповторимое пение. (В скобках замечу, что потом, слыша её в граммофонной записи, мог отличить из тысячи. Видимо, таковы особенности её неповторимого голоса.)
В тот вечер шла опера “Лоэнгрин”. Партию Эльзы пела А.В.Нежданова, а Лоэнгрина — С.П.Юдин. По ходу действия я в роли пажа должен был подать Лоэнгрину плащ или мантию — подробности выветрились из головы, а я ошеломлённо смотрел на Эльзу, и смутно представлял себе, где, в какой стороне находится Лоэнгрин. Кажется, даже их перепутал. На мне была парчовая, золотая курточка, белое трико. А из-под рыжего, тоже под золото, парика торчали чёрные волосы. Всякое бывает в спешке. И всякие бывают случайности. Некоторые старшекурсники университета подрабатывали статистами в Большом театре, получая за вечер рубль. Деньги по тем временам приличные, особенно если, кроме стипендии, студент никаких средств больше не имел. Мне дополнительный заработок не так уж был нужен. Писал статейки о радио. А послушать знаменитых певцов и увидеть лучшие балетные постановки очень хотелось. Ребята притащили и меня в театр. Помощник режиссёра, который ведает статистами, бегло взглянул на меня и сразу же повёл одеваться и гримироваться. Видимо, его удовлетворил рост, отсутствие каких-либо бросающихся в глаза физических недостатков, а больше ничего и не требовалось. Мне показалось даже обидным, что на прославленной сцене могут ходить всякие увальни, абсолютно не обладающие ни музыкальностью, ни пластикой.
Не помню, какую ставили оперу “для моего дебюта”, но знаю, что я играл “народ”. Главное действующее лицо в “Борисе Годунове”, опере, в которой мне пришлось участвовать не один раз.
В большой комнате работали несколько гримёров. Я ждал своей очереди и присматривался к гриму. Он был довольно однообразен. Сел к свободному зеркалу и стал подводить брови. В голове сверлила неотступная мысль. А вдруг дело закончится расплатой, как когда-то в детстве? Однако помощник режиссёра остался доволен моим искусством. Времени до начала спектакля оставалось в обрез, а многие ещё не загримированы. Конечно, это хорошо, если статист умеет загримироваться сам. Таким образом, я был замечен.
