Долго пришлось играть в толпе горожан, поселян, изображать войско, несколько раз проходя по сцене и перебегая под сценой. Но вскоре стали поручать и более “ответственные роли”. На мне хорошо сидели всякие костюмы гостей на балу, я умел пластично двигаться, а потому мог участвовать в балетах. Помню, мне и ещё, кажется, пятерым статистам пришлось нести на поднятых руках щит с Царь-девицей и царевичем в балете “Конёк-Горбунок”. Кто-то из нас на авансцене оступился, щит покачнулся, и надо было собрать всю волю, чтобы не растеряться. Видимо, и от статистов зависит многое.
Вероятно, за всю последующую жизнь мне не удалось просмотреть столько опер и балетов, сколько за то время, когда я был статистом. Может быть, потому, что видел спектакли “изнутри”, присутствовал на репетициях, взглядом художника-подмастерья оценивал вещественное оформление спектакля, декорации, светотехнику. Всё это, конечно, обогащало меня. Именно поэтому смог перенести свой “закулисный опыт” в дальнейшую творческую жизнь.
Передо мной приоткрылись тайны и балетного искусства. В “Эсмеральде” пришлось участвовать неоднократно. И роли попадались всё отрицательные — то в ожесточённой толпе, сквозь которую приходила измученная Эсмеральда, то изображал я стражника с алебардой. Он должен вести Эсмеральду на казнь. Всё моё существо противилось этому. Подумать страшно. Ведь только что любовался из-за кулис танцами жизнерадостной резвушки, играющей с козочкой, и вдруг такая жестокость.
Не боюсь показаться наивным. Сцена есть сцена. Но тут я встретился с потрясающей силой искусств. Эсмеральду танцевала Е.В.Гельцер. Уже не молодая, плотного сложения. Такой я видел её вблизи перед выходом на сцену. И вдруг — полное перевоплощение: лёгкий, и такой высокий прыжок, гибкий стан, поющие руки. И ты веришь, что девушке этой шестнадцать, и никак не больше. С подлинным драматизмом, пользуясь могучим арсеналом художественных средств, пластикой, мимикой и чем-то ещё неуловимым, присущим только огромному таланту, Гельцер проводила последние сцены. В белом полупрозрачном хитоне, сломленная страданиями, она вызывала у зрителя и слёзы, и радость от приобщения к великому искусству. И у меня, стражника в картонных латах, с фанерной алебардой, тоже струятся слёзы, что явно противоречит роли. Потом я упросил помощника режиссёра, чтобы он меня от этой роли освободил.
Прошу извинения за поверхностные рассуждения о балетном искусстве. Балетоманы могут упрекнуть в том, что я остановил своё внимание только на одной исполнительнице, хотя в те времена славилась целая плеяда выдающихся балерин. Да и несколько позже мировой балет не знал столь исключительных балерин, как те, о которых написаны и книги и созданы фильмы с их участием. Всё это, конечно, верно, но я пишу лишь о том ощущении юности, которое неповторимо. Больше того, я вынужден опускать из рассказа о моей “творческой деятельности” в Большом театре упоминание о такой выдающейся личности в истории оперного искусства, как Л.В.Собинов, по той причине, что на сцене мне с ним встречаться не довелось, как и с многими выдающимися артистами. Не правда ли, звучит это несколько комично. Мне, статисту, не довелось встречаться с Собиновым, а потому он и выпал из рассказа о Большом театре. Но так уж получилось, что главным героем этой книги является автор — сумасбродный товарищ, мечущийся по разным параллелям и от обилия впечатлений даже не умеющий выбрать наиболее важное, о чём следует поведать читателю.
В какой-то мере на моё эстетическое воспитание повлиял и тот безымянный помощник режиссёра, который на мой вопрос, будет ли он завтра на “Фаусте”, ответил:
— Да как же не буду, когда дебютирует Козловский.
Это имя мне ничего не говорило. Да и не только мне, но и большинству москвичей. Я был занят в “Фаусте” — тоже “дебютировал” в роли горожанина на празднике, потом маршировал в войске Валентина, остальное время стоял у кулис и наслаждался пением дебютанта Козловского. Спасибо, что подсказал помреж. Вряд ли в те юные годы я бы смог оценить по достоинству трепетное мастерство будущего народного артиста СССР.
