Солнечная ванна была слишком горяча, а купание оказалось некстати. Но зато я слышал свой передатчик далеко за горами, и это было самым главным. Ночью снился приёмник, розовые водоросли, медузы с сиреневой каёмкой и оранжевый камень сердолик.
Возвратившись с планерного слёта в Москву, я продолжал испытания и на земле и в воздухе. Надо было сформулировать теоретические обоснования, связанные с условиями распространения ультракоротких волн. Помню ещё один эпизод.
…Серебряная оболочка аэростата медленно падала, как гигантский, ещё не успевший полностью раскрыться парашют. В синем, словно на плакатах, небе сверкающая нить стального троса вычерчивала падающую кривую.
— Что это? — обеспокоенно спросил мой спутник, прижимая к себе маленькую радиостанцию.
В это время мы въезжали в расположение воздухоплавательной части.
— Ничего особенного, — пояснил пилот. — Обыкновенный привязной аэростат. Слишком высоко подняли, вот он и лопнул. Но вы не тревожьтесь. Мы вас поднимем на другом.
Надо признаться, что и меня и моего товарища, который должен был подниматься на аэростате, это заявление не очень успокоило. Но всё же он поднялся с радиостанцией, а с другой я отправился на машине.
Мы должны были проверить дальность действия радиостанции в зависимости от высоты подъёма. Машина шла хорошей просёлочной дорогой, через лес, деревню, поле, потом снова через лес и луга. Вот уже проехали пять километров. Всё ещё слышно хорошо. Проехали десять — слышимость не меняется. На пятнадцатом километре громкость уже заметно слабеет.
Передаю в микрофон:
— Попросите поднять выше. Проверим, как изменится слышимость.
— Как же мы можем попросить? — отвечают с аэростата. — Внизу нет приёмника. Пробовали кричать — ничего не получается.
Пришлось возвращаться обратно.
Подъезжая к месту, где расположились воздухоплаватели, в кронах кудрявых деревьев, мы увидели блестящую лысину нового аэростата. Это уже не колбаса, а шар; он слегка покачивался под напором ветра.
— Что же так рано? А говорили, километров на тридцать будет слышно! — обратился к нам командир части.
— Поднимите аэростат повыше. Пятисот метров мало.
— Пожалуйста. Хоть три тысячи. Вот, кстати, сейчас аэростат отправляется в свободный полёт. Одного пассажира можно захватить.
— Что ж, полетим. Только батарей не хватит.
— Да полёт тренировочный, ненадолго. К вечеру где-нибудь сядете.
— То есть, простите… Как — где-нибудь? Например, здесь недалеко водохранилище. Место для посадки не очень удобное.
— Всякое бывает. Это уж зависит от пилота.
На борту корзины закрепили маленькую радиостанцию. Пока пристраивались, настраивались, договаривались, прошло немало времени.
Оглянувшись по сторонам, я вдруг увидел, что мы уже летим. Наш серебряный шар поднялся совсем бесшумно. Сквозь дымку горячего воздуха, поднимающегося от земли, видны были луга, полосой нержавеющей стали блестела на солнце река.
По зелёной панели радиостанции от ручки реостата до ручки настройки ползёт обыкновенный муравей, возможно первый из всех муравьёв, поднявшихся на высоту в восемьсот метров.
— Сообщите высоту! — врывается в уши голос земли.
— Восемьсот метров. Будьте на приёме.
Выбрасываем балласт. Лёгкий толчок — и мы взлетаем ещё выше. По земле бегут тени. Опушка леса кажется краем зубчатой синей горы. Солнце садится. Становится холоднее, и нас здорово снижает. Смотрим на карту. Уже пролетели больше двадцати пяти километров. Высота девятьсот метров. Результаты испытаний вполне удовлетворительны. При самой маленькой мощности получена хорошая дальность.
Теперь пора и снижаться. Но прежде чем сесть, я договариваюсь с землёй, чтобы там замечали, как будет падать громкость и на какой высоте они нас услышат в последний раз. Это важный опыт, так как можно вычертить очень интересные кривые. Пилот занимается своим делом. Наверху что-то свистит, видимо газ выходит из клапана. Спускаемся всё ниже и ниже.
— Высота сто метров! — говорю я в микрофон.
Вдруг рывок, шар подскакивает вверх. Сброшен балласт, и мы снова быстро поднимаемся. С раздражением обращаюсь к пилоту:
— Вы мне всю кривую испортили!
— Какую кривую?
— Кривую слышимости. Неужели не понимаете?
— Если бы сели на сучья, не то бы ещё попортили.
Я взглянул вниз. Шли над лесом. Он, как мне тогда показалось, состоял только из одних сухих деревьев, ветви которых торчали, как оленьи рога.
Надо скорее исправлять ошибку — снова сообщить, на какой высоте мы находимся. Говорю в микрофон и с удовольствием осматриваю борта корзины. Больше балласта нет. Кривая слышимости испорчена не будет.
На большой скорости ветер гонит нас к земле, мелькают деревья, кустарник, впереди зеленеет луг. Дотянем или придётся повиснуть на сучьях?
Пилот с непонятной для меня нервозностью всё время оборачивается, посматривая на радиостанцию.
Удар. Корзина стукнулась о верхушку сосны, закачалась, и мы едва успели уцепиться за стропы. Через минуту нас потащило по лугу. Навстречу бежали люди.
…На обратном пути со смехом вспоминали о том, как чуть не вывалились из корзины.
