Я видел, как им трудно приходится в промёрзших цехах на голодном ленинградском пайке, видел, как постепенно исчезает на девичьих щеках румянец, сменяясь мертвенной бледностью, как возле по-детски припухших губ появляются горестные складки. Всё, всё это видел, и сердце сжималось. Вполне возможно, что с тех пор я обнаружил в себе непрошеную сентиментальность, отнюдь не такое уж блестящее свойство мужского характера. Но что поделаешь? Теперь уже поздно менять характер.
Трудно об этом говорить с полной достоверностью, но в те времена, когда я ещё не познал всех ужасов ленинградской блокады, осунувшиеся полудетские личики в холодных заводских цехах оставляли во мне смешанное чувство собственного бессилия и неистовую злость к работе.
Радиостанции трудно поддавались регулировке, капризничали и никак не хотели нормально работать. Для серийного выпуска аппараты оказались неподготовленными.
Чтобы решить эту проблему, и нужна была та самая неистовая злость, что овладевала всеми и мною после того, как я приходил с “испанского конвейера”. Если назвать такую злость (или гнев — как хотите) “творческим вдохновением”, то, пожалуй, это будет правильно. Целыми сутками я и мои товарищи — радиоинженеры, техники — сидели за лабораторными столами и пробовали сотни вариантов в совершенствовании схемы, с которой я приехал из Москвы.
Как и все рабочие, мы не выходили с завода, где были оборудованы не очень-то благоустроенные общежития. Все сотрудники лаборатории предпочитали проводить редкие часы сна тут же на полу, завернувшись в одеяла. В первое время, как только началась война, я продолжал жить в гостинице “Европейская”, но потом там разместился госпиталь, и я перебрался на завод. Здесь мне отвели чуланчик, где лежали всякие ненужные книги. Из книг этих соорудил подобие постели, матрац мне выдали, нашли подушку. Чуланчик оказался столь миниатюрным, что, кроме этого сооружения для спанья, в нём ничего больше не уместилось, даже стул.
Несмотря на то что я был военнослужащим, имеющим право на получение более-менее приличного пайка, в Ленинграде мне выдавали, как и всем, сто двадцать пять граммов хлеба. Понятно, что я испытывал муки голода, как и все ленинградцы.
Однажды, возвращаясь из Смольного, где часто приходилось бывать по делам завода, я остановился возле газетной витрины.
Слышу тоненький голосок за спиной:
— Товарищ офицер, не найдётся ли у вас корочки хлеба?
Оборачиваюсь. Стоит передо мной, зябко кутаясь в платок, остроносенькая девушка, ну, может быть, лет восемнадцати-двадцати, но до того исхудавшая, что еле держится на тонюсеньких птичьих ножках. В глазах её смущение и мольба, и как мне показалось, в них таилась уверенность, что я не откажу. Ведь от полукилограмма, который по её представлению, я должен получать, всегда можно отрезать кусочек. Тем более что в руках у меня был свёрток. В нём находились кое-какие детали и образцы материалов. Я их показывал в Смольном, чтобы изыскать возможности получить их в Ленинграде или доставить самолётом из Москвы.
А девушка всё ещё выжидающе смотрит на меня.
— Два дня ничего не ела. Мама сегодня умерла.
Этого нельзя выдержать. Комок подступает к горлу, и я, проклиная своё бессилье, бормочу что-то нелепо утешительное и торопливо ухожу не оборачиваясь.
Вскоре мне представился случай помочь другой женщине (а может быть, этот случай я сам искал?). Начался артиллерийский обстрел из вражеских батарей. Объявлена тревога. Это пострашнее бомбёжки, к чему ленинградцы уже привыкли. Все бегут спрятаться в укрытии или хотя бы не оставаться на опасной стороне улицы. Об этом предупреждали надписи на стенах домов.
Я успел перебежать на другую, менее опасную сторону улицы. Слышу женский крик. Оглянулся, вижу на трамвайных путях лежит женщина и никак не может подняться. Подбегаю, оказывается, каблук застрял в рельсовом пазу, женщина упала, вывихнула ногу, то ли порвала связку, то ли растянула жилы… Во всяком случае, без посторонней помощи ни освободить каблук, ни встать на ноги, ни тем более идти она не могла. Вполне понятно, что вызвать “скорую помощь” в осаждённом городе, где все транспортные средства отданы для перевозки раненых, невозможно. Да и телефонные автоматы не работали.
