Вглядываясь в ночную пустоту притихшего города, я воображал словно наяву светящиеся улицы, людей в золотистых костюмах. Тротуары светятся зеленоватой голубизной моря. Так и хочется снять башмаки и пройти по плещущемуся краю. Дома золотистые, голубые, сиреневые, розовые, как бы пронизанные лучами утра. Девушки перебегают от витрины к афише, и кажется, что это порхают разноцветные бабочки в лучах прожекторов. Иногда, чтобы ярче светились платья, девушки забегают в светоносный павильон, и кружатся там под ультрафиолетовыми лампами, чтобы каждая ниточка пропиталась светом.
Так представлял я завтрашний город и потом написал об этом научно-фантастический рассказ. Конечно, сейчас это никакая не фантастика. Люминесцентные краски мы видим на рекламных плакатах, в театральных постановках… Правда, до окраски зданий, тротуаров и обычных костюмов дело пока не дошло… Но если бы вы знали, как тогда в ленинградские ночи хотелось света, ослепительного света, чтобы ходить с прищуренными глазами, осторожно, по капельке, впитывая в себя частицы лучистого торжества. Казалось, что свет этот нужен, как воздух, как вода.
В Ленинграде я всё же дождался того дня, когда свет начали отпускать словно по карточкам; сначала был всюду лишь тёмно-синий свет блокадного времени, затем, у подъездов и вскоре на улицах, робко зажелтели малюсенькие лампочки, прикрытые будто широкополыми шляпами, огромными железными абажурами. От порывов ветра лампочки мерцали. Нет-нет да и взглянет на тебя прямой радостный лучик.
Только всё это было не то. Нам хотелось настоящего белого света. И мы знали, что он будет, знали даже тогда, когда прятали в рукавах синие фонарики.
…Я спускаюсь с крыши в сборочный цех. И здесь темно. Возле каждого рабочего места за длинным столом конвейера то вспыхивает, то гаснет, будто огонёк свечи, крохотная лампочка от карманного фонаря. Иногда работница наклоняется над ней, скользнёт возле рукой, и от этого кажется тебе сплошное мерцание. То ли здесь проверяют ёлочную гирлянду, то ли откуда-то в тёмном цеху появились светлячки.
Мне было известно, что на этом конвейере ведётся сборка конденсаторов. Технологический процесс разработан, никаких неполадок не должно встречаться. А потому, занятый все дни и ночи совершенствованием нового образца радиостанции — а он оказался очень трудным в налаживании, — я редко появлялся в цехах.
На этот раз предоставилась возможность познакомиться с работой одного из конвейеров сборочного цеха. Подошёл и в неверном свете малюсеньких лампочек прежде всего увидел множество бегающих пальцев: словно розовые морковки, они торчали из обрезанных, как у кондуктора, перчаток. В цеху было холодно, отопление бездействовало, электроэнергии не хватало, а потому на рабочих местах и появились лампочки от карманного фонаря.
Покрасневшие от холода пальчики принадлежали совсем юным работницам. Я посмотрел на их сосредоточенные лица. Они отличались, как правило, тонкими чертами, абсолютно нерусского типа. Иссиня-чёрные локоны закрывали щёки, а глаза большие-большие, с пушистыми длинными ресницами, тоже какие-то нерусские.
Я стоял в растерянности и никак не мог понять: откуда в цеху такие необыкновенные красавицы?
Заскрипело несмазанными колёсами инвалидное кресло. Это подъехал мастер сборочного цеха с забинтованной ногой. Вчерашней ночью он патрулировал с товарищами возле завода. В районе появились диверсанты, ракетами они подавали сигналы вражеским самолётам. В схватке с предателями мастер был ранен, но сразу же после перевязки отправился в цех. Работа срочная, радиостанции необходимы Ленинградскому фронту.
Перебирая руками по ободу колеса, мастер двигался вдоль длинного стола конвейерной сборки, наблюдая за работницами, и делал свои замечания:
— Вот теперь хорошо получается, Лоллита.
— И у тебя, Кончита.
— Тереза, опять у тебя пайка тусклая.
— Лаура, у тебя пальцы совсем не двигаются. Поди отогрей их. Химена пока за тебя поработает.
— Лауренсия, ты сегодня невнимательна.
— А ты, Долорес, наверное, опять простудилась. Мне очень грустно.
Стою слушаю — и ничего не понимаю. “Откуда у хлопца испанская грусть?” — как писал Светлов. Да ведь это же “знойные испанки” кутаются в лёгкие пальтишки, дуют на замёрзшие пальчики, согревают их дыханием.
Это дети испанских патриотов. Отцы и матери сражались с фашизмом, защищая свободу родной страны. Дети обрели у нас вторую родину, выросли, и в ответ на заботу советского народа, эти юные испанки продолжают борьбу с фашизмом за свободу и счастье всего человечества.
Вероятно, в их сознании не звучали столь громкие слова, но девушки не могли отделять себя от всего советского народа, и Ленинград был для них так же дорог, как и Мадрид для их отцов.
