Эту уверенность во мне поддерживали и руководство института, где я работал многие годы, и работники Наркомата обороны и Наркомата электропромышленности. Огромную помощь я получил в Смольном, в обкоме партии. Под их влиянием весь коллектив завода отдавал себя работе без остатка, зная, что заводские цеха — это тоже боевые подразделения и фронт, он рядом, в каких-нибудь немногих километрах, и мы ведь тоже — фронтовики.
Особенно было тяжко, когда на завод приезжали связисты в надежде получить хоть несколько радиостанций. Предъявляли документы, разнарядку, уговаривали, доказывая, что именно на этом участке фронта радиосвязь наиболее необходима. Это мы понимали, но опять, опять бессилие. Если мы, то есть я и несколько инженеров и техников, могли целою величайшего напряжения отрегулировать и настроить за ночь десять аппаратов, то для остальных сотен радиостанций, что должны быть уже давно сданы и отправлены на фронт, мы ещё не нашли метода регулировки, необходимого при массовом выпуске.
Мы не нашли метода для решения этой задачи, но руководство завода зато нашло метод психологического воздействия на тех, от кого зависело — дать или не дать радиостанции связистам, приехавшим с фронта. Директор вызывал нашу группу к себе, где уже маялись в ожидании связисты, и спрашивал, можем ли мы поднатужиться и к вечеру отрегулировать хотя бы восемь радиостанций или товарищам придётся возвращаться с пустыми руками? Я смотрел на их обветренные, мужественные лица, в которых читал недоумение. Бумага о выдаче радиостанций подписана. Приказ есть приказ. Тогда в чём же дело? Выдать радиостанции, и всё тут. Но разве я мог оправдываться, что они капризничают, что до сих пор конструктор, кто породил этих своенравных детишек, никак не может с ними справиться. И мне приходилось соглашаться отрегулировать восемь радиостанций, допустим, к утру, если товарищи могут здесь подождать.
Каждая минута была подчинена лаборатории и цехам. Редко-редко выберешь время внимательно прочитать газеты. Всё узнаёшь лишь по радио. В моём дневнике только схемы, эскизы новых конструкций и тут же строка “Ленинград не будет сдан”. На более поэтичное выражение этой мысли, которой жили все ленинградцы, да и не только они, у меня не было ни времени, ни желания. И вдруг, проходя по Невскому, я увидел расклеенные повсюду то ли воззвания, то ли объявления. Подхожу ближе, оказывается — стихи. Это Джамбул обращается к ленинградцам: “Ленинградцы, дети мои!” Очень меня тогда взволновало и растрогало это обращение. Да разве только меня? Я слышал в сборочном цеху, как испанка читала наизусть эти стихи. Испанка, она же ленинградка, читает стихи казахского акына, стихи, полные патриотической гордости и нежности к мужественным ленинградцам.
О Ленинграде тех незабываемых и страшных дней написано много и по-настоящему впечатляюще. Тут повести, рассказы, стихи, поэмы и очерки — вряд ли я смогу прибавить к этому что-то своё, новое. Тем более что пробыл в Ленинграде лишь до конца сорок первого года. Но и этого достаточно, чтобы навсегда проникнуться нежнейшей любовью к Ленинграду, людям, что пережили там страшные дни, не теряя самообладания, мужества и сознания долга перед Родиной.
Уже приходилось писать, что общество предоставило мне хороших воспитателей. Так было в юности, так случилось и в годы зрелости. О некоторых я уже упоминал, а сейчас вернёмся в Ленинград, где мне пришлось не только осваивать серийный выпуск радиостанций, но и получить кое-какие уроки в организаторской деятельности. Должен сразу же признаться, что опыт руководителя и организатора производства у меня был маленький. На московском заводе, где ставилось производство радиостанции моей конструкции, которая, кстати говоря, впоследствии претерпела серьёзные изменения, я имел права лишь консультанта и помощника. Вмешиваться в структуру заводского организма не мог. Не мог принимать и самостоятельных решений даже в технических вопросах. Не говоря уже о таких важных проблемах, как подбор и расстановка кадров, материально-техническое обеспечение производства и многое другое, о чём имел только самое смутное представление.
В Ленинграде получилось то же самое, но военное время подсказывало, что здесь нужно проявить максимум инициативы и не страшиться ответственности. А так как на заводе я был представителем военного ведомства, то к моему мнению администрация прислушивалась, но не всегда это мнение получало реальную поддержку. В первые месяцы войны в Ленинграде создавалось ополчение. В него добровольно вошли и те, кто был закреплён за военной промышленностью. Помню, как я спорил с дирекцией, стараясь задержать на заводе инженеров конструкторского бюро, технологов, лаборантов. Ну чем они могут быть полезны на фронте, эти “очкарики”, слабые, худосочные. Но мои просьбы ни к чему не привели. Потом нам прислали инженеров, конструкторов, техников из ленинградских научно-исследовательских институтов.
