Мне часто приходилось бывать в Ленинграде, городе, где особенно бурно развивалась электро-и радиопромышленность. Для новых конструкций, над которыми работала наша лаборатория, мне поручали разместить в ленинградской промышленности заказы на новые лампы, новые радиоматериалы, источники питания. Но вот настало время, когда на одном ленинградском заводе надо было освоить массовый выпуск радиостанций, разработанных в нашей лаборатории. Как всегда, для помощи заводу в таких случаях командируется сам конструктор. Завод, куда я привёз образцы радиостанций, выпускал лишь адаптеры, репродукторы и ещё какой-то радиолюбительский ширпотреб… Во всяком случае, заводскому коллективу с таким трудным заказом встречаться не приходилось. Надо было сконструировать новый образец с учётом производственных возможностей завода, причём ориентироваться на максимальное использование цехов, наиболее оснащённых современной техникой. В ширпотребовской продукции завода значительное место занимала пластмасса. Именно это и нужно было учесть при конструировании нового образца. К сожалению, в те времена ещё не существовало ударопрочной пластмассы. Обычная хрупкая пластмасса никак не годилась для изготовления коробок радиостанций.
Короче говоря, трудностей было хоть отбавляй. Я уже не говорю, что весь заводской коллектив никогда радиостанций в глаза не видел. Значит, всех надо переучивать, если не считать рабочих из заготовительных цехов, где токарь остаётся токарем, слесарь — слесарем, штамповщица — штамповщицей. Но зато там, где происходит сборка узлов и самой радиостанции, наладка её и проверка, нужны специально подготовленные кадры.
Однако до этого ещё дело не дошло. Ведь ещё не готов новый образец, не испытан, не разработана технология. Именно этим мы и занимались.
Не хватало времени, работали без отдыха, но когда уже стало мне невмоготу, решил отдохнуть хоть одно воскресенье и съездить на Карельский перешеек, где ещё остались следы войны с белофиннами. Тут, помимо отдыха, преследовалась и другая, чисто практическая цель. Ведь до сего времени УКВ-радиостанции испытывались в разных полевых условиях — и на пересечённой местности, и в лесу. Связь осуществлялась из окопов, специально вырытых для этих испытаний. А здесь, на перешейке, где проходили бои, я надеялся встретить хоть и разрушенные, но вполне реальные, неискусственные окопы, доты и дзоты. Как в таких случаях следует приспособить антенну? Как её можно замаскировать?
С этими мыслями в солнечное воскресное утро я сел в пригородный поезд. Едва мы отъехали от станции, как поезд остановился. Что случилось? Война!
Мне, как и всем военнослужащим, полагалось немедленно прибыть в свою часть. В этот же день я отправился в Москву. Дорогой узнал, что такое воздушная тревога. Не раз в небе показывались фашистские самолёты. Поезд останавливался, и мы, пассажиры, прятались в мелколесье.
По прибытии в часть я сразу же получил приказ возвратиться в Ленинград. Вполне понятно, что в подобной ситуации радиостанции стали особенно необходимыми.
Ленинград меня встретил деловитым спокойствием. Даже при частых воздушных тревогах пульс жизни не ослабевал.
Горели Бадаевские продовольственные склады. Такого большого пожара я никогда не видел. Смотрел с заводской крыши. На горизонте бушевало пламя. Чёрные клубы дыма опоясали город. Говорили, что так горит сахар. Может быть, с этой поры и закралась в сердце тревога. А вообще у нас на заводе люди не теряли бодрости. Налёты фашистской авиации редко достигали цели. Мы шутили, что вот слона убили в зоопарке. Жалко, конечно, но на большее они не способны. Так мы себя успокаивали.
Наступала осень. Давно уже кончились белые ночи, и город погрузился во мрак. Полное затемнение, нигде ни проблеска. Замер оживлённый Невский. Изредка проползёт тень автомашины с прищуренными глазами фар. Лишь тоненькие полоски света проникали сквозь затемняющие щитки.
Не знаю, возможно, это опять сугубо индивидуальные ощущение, но я прежде всего почувствовал тяготы войны от этого мрака в самом светлом городе из всех мною увиденных до этих пор. Именно тогда у меня появилась мечта о радостном городе, где здания и тротуары покрыты люминесцентной краской.
Я видел этот город с крыши завода, где мы дежурили в ожидании сбрасываемых фашистами “зажигалок”. Гудела сирена, над головой слышался задыхающийся астматический рокот вражеского самолёта. Потом опять тишина и темнота.
Пряча в рукаве фонарик с лиловой копировкой под стеклом, тусклый огонёк, напоминающий цветок колокольчика, я будто физически ощущал, как ему холодно, воображая, что он единственный огонёк на земле.
