Мои санитарные познания в те времена находились на уровне первоклассника. О том, как надо подавать первую помощь, и понятия не имел, хотя офицеру это положено знать. Но я знал другое: если я не смог помочь голодающей девушке, то здесь нельзя оправдываться бессилием. С большим трудом приподнял стонавшую женщину и оттащил на тротуар подальше от опасной зоны обстрела. Женщина жила неподалёку, и я вызвался её довести до дома. Легко сказать “довести”. На ногу она наступать не могла, а кроме того, несмотря на молодость, была несколько грузновата. Диву даёшься, как она могла сохранить свою, прямо-таки, надо сказать, купеческую комплекцию после нескольких месяцев блокады. А может быть, она недавно прилетела в Ленинград (что, конечно, было мало вероятно. Такой случай мог быть лишь крайним исключением). У подъезда торопливо стал прощаться со своей спутницей, но оказалось, что живёт она на пятом или шестом этаже (лифт, разумеется, не работал). Началась самая трудная часть моего путешествия. Наконец сдал пострадавшую родственникам и с сознанием выполненного долга поспешил на завод. С тех пор при виде полной женщины у меня возникает некоторое чувство настороженности.
Но это, конечно, шутка. И сурово-педантичные читатели, застёгнутые на все пуговицы, могут спросить автора: а стоит ли шутить, вспоминая тяжёлые дни ленинградский блокады? Не знаю, как воспринимаются подобные шутки сегодня, но тогда мы, ленинградцы (а я не отделял себя от коренных жителей города) радовались каждой шутке, улыбке и смеялись… Да, да, смеялись в театре оперетты, смеялись, сидя в пальто и шинелях, в Театре миниатюр. Мёрзли и аплодировали незамысловатым частушкам конферансье П.Муравского, когда он пел, примерно, такое: “Надо мной светит луна, хорошо, прекрасно. На мне тёплые штаны, но мёрзну я ужасно”.
Очень хорошо, что в Ленинграде остались самые весёлые театры. Они поддерживали в нас оптимизм, и хоть чуточку, но легче переживали мы блокадные лишения.
Сейчас я могу вспомнить с улыбкой забавный эпизод ленинградского быта тех времён. Поздно вечером, после того как целые сутки безуспешно просидел за лабораторным столом, — опять никак не смог наладить приёмники радиостанций — пришёл в свой чуланчик в надежде соснуть часика два-три. Сон не приходил. Мучил голод, свои сто двадцать пять граммов хлеба и какую-то непонятную похлёбку в заводской столовой давно уже съел. Теперь надо терпеть до завтрашнего дня. Ворочался, мёрз, закутавшись в шинель. В голове мелькают обрывки каких-то схем, формулы, технологические карты. В ушах до сих пор звучит рассерженное рычание упрямого приёмника, визги, свист, гудение. Приди, приди, желанный сон!
Нет, видно его не дождёшься. Включил свет и решил что-нибудь почитать, чтобы отвлечься от треволнений дня. Книгу искать не пришлось. Ведь я спал на книгах. Просунул руку под матрац. Решил взять наугад. Достаю большой толстый том. Ну, думаю, однотомник какого-нибудь классика. Хорошо бы что-нибудь повеселее для поднятия настроения.
И что бы вы думали? Читаю название: “Книга о здоровой и вкусной пище”. Раскрываю на первой попавшейся странице. Цветная фотография пышно сервированного стола. Аппетитный поросёнок растянулся на блюде. Осетрина ломтиками, икра, какие-то расстегаи, огурчики, фрукты, вина… Побежала слюна. Говорят, “бежит как у бешеной собаки”. И действительно, меня обуяло бешенство. С остервенением швырнул книгу в угол.
Теперь уже совсем не уснуть. И кроме того, мучило любопытство. А о чём там могут ещё писать? Возможно, найду статьи видных медицинских светил о том, как вообще можно обойтись без пищи. Сбрасываю на пол шинель, ползу в угол за книгой. Листаю красочные страницы: роскошные салаты из помидоров, горошка. Сыры всех сортов плачут собственной слезой. Колбасы, зельцы, сосиски… Бифштексы, котлеты, жареная курица источает немыслимый аромат. Я его физически ощущал. Вот он где проклятый натурализм! Пусть это только цветные фотографии, но и живописцы достигают подобных вершин точного отображения в натюрмортах.
Кто знает, вполне возможно, что именно с этих пор я возненавидел натурализм в искусстве. Но книга мне помогла в воспитании воли. Перед сном читал её, перечитывал и когда добивался, методом самоистязания, полного равнодушия или даже отвращения к еде, то чувствовал нечто вроде маленькой победы. Больше того, мне хотелось как можно скорее приблизить то время, когда всякая сфотографированная в книге роскошная снедь из призрачной иллюзии стала бы привычной обыденностью.
Мой путь к этому был единственным — как можно скорее и лучше закончить подготовку к серийному выпуску радиостанций, чтобы отправить их на фронт. В те времена у меня крепла уверенность в крайней необходимости маленьких радиостанций для связи внутри батальона, для ближней разведки, в партизанских соединениях. И в артиллерии — для связи батарей с наблюдательными пунктами.
