Последнее предложение я произнесла почти навзрыд. Я была уверена, что Алан это слышал. Завернув письмо, я положила его на крышку гроба, потому что мне нельзя было его открывать. Возможно это и к лучшему, ведь увидеть его там… Не самые лучшие ощущения. Над письмом я повесила свой зонт, и простоя еще несколько секунд под дождем, с горьким плачем вернулась к Алану в объятия. Я не знаю, сколько я проплакала; сколько слез ушло; сколько времени прошло. Последнее, что я услышала, уходя оттуда, это слова Алана, говорящие гробовщикам вложить то письмо Дилану в руки.
– Я не хочу домой, – сказала я, ломая давно сломанный маникюр. От всего этого, мои ногти стали слабыми, кожа бледной, а волосы тонкими. Словно, я заболевала чем-то.
– Тебя хватятся, – ответил Алан, все еще не меняя маршрут. Он был сильно обеспокоен моим состоянием и знал, что мне стоило сейчас находиться дома, а не хоронить бывшего парня.
– Отвези меня в другое место, прошу. Иначе, если я окажусь одна то, вряд ли, буду владеть собой.
Мои слова прозвучали, как на автомате. Если я вернусь в свою комнату, то буду выдавливать каждую слезу, наполненную ужасными мыслями. На мои слова он лишь вздохнул.
– Пожалуйста?
– Хорошо, – ответил Алан после мимолетной паузы.
В доме Алана, как всегда, было тихо, спокойно, уютно. Здесь бы можно было закатывать огромные вечеринки, но вместо этого, дом постоянно находится в глубокой тишине, которая заполняет каждый маленький его уголок. Сколько здесь комнат? Дверей? Окон? Мне кажется, Алан и сам не знает ответа на этот вопрос, потому что проводит все свое время в своей комнате. Словно отдельный дом от этого. Собственная квартира.
Алан попросил меня подниматься наверх, а сам ушел на кухню. Когда я уходила, я услышала, как открывался шкафчик и звучала кофе-машина. Винтовая, деревянная лестница, которая вела прямо на второй и на третий этаж, заканчивалась перилами, возле которых стояли большие горшки с растениями. На третьем этаже была лишь одна комната, и это был большой чердак с дубовой дверью, открывающийся в маленький мир отдельный от всего этого; отдельный от всей боли, от всех людей, от всего мира. Это как маленькое пространство свободы для одного человека, не впускающего сюда внешний мир. А можно ли мне сюда заходить? А можно ли мне здесь спрятаться? А можно ли мне здесь забыться?
"Тут безопасно" – твержу я себе в голове, думая о том, сколько же существует людей с таким отдельным миром, и как жаль, что я не одна из них. Алан вошел с двумя бумажными стаканами для кофе. Я сидела на краю кровати, когда он расположил их на письменном столе.
– Алан? – позвала я, когда он снял пиджак и сложил его на стул. Белая рубашка чуть свободно облегала его худое, натянутое тело. Он лишь повернулся ко мне, показывая вопросительный взгляд.
– Можно мне воспользоваться твоей ванной? – вопрос прозвучал тихо, и я уткнулась взглядом в свои пальцы, немного замаравшиеся от туши. Они явно требовали частоты, как и мое лицо. Я чувствовала, как на щеках засохли слезы, заставляя кожу неприятно растягиваться. С темных прядей стекали капли дождя. Алан лишь кивнул мне в ответ, и я прошла к концу его комнаты, поворачиваясь в ванную.
Она была небольшая. Почти, как у меня дома. Прозрачная душевая, унитаз и раковина с двумя столешницами. Над раковиной нависало небольшое зеркало-шкаф, а вокруг самой раковины лежали разные ванные принадлежности. Алан начинает здесь свое утро. Голубая зубная щетка, шампунь, гель, мыло, дезодорант и одеколон. Мне вдруг захотелось узнать запах его парфюма. Должно быть что-то дорогое… Я тут же отбросила эту мысль тем, что это будет считаться вторжением в его личную жизнь. А я ведь уже прошла половины пути в этом деле. Я подошла к раковине, и, не заглядывая в свое отражение, ополоснула лицо прохладной водой. Лишь после, я заметила свои опухшие глаза, растекшиеся реки туши и поникшее лицо. Я намылила руки и начала тщательно тереть ими щеки, будто избавлялась от всего, что накопилось. Мыло пахло приятным запахом яблока, и я еще раз помыла им руки.
