— Уголовный розыск!
Светя фонариками, они побежали, заглядывая в помещения по обеим сторонам коридора, а они вовсе не были тёмными.
Подвал представлял собою склад с дверями для хранения имущества жильцов, ныне обобществлённого ворами и прошмандовками. Двери были нараспашку. Кое-где горели керосиновые лампы и коптилки. Там стояла утащенная со свалки мебель. Это было благоустроенное жильё, давно лишённое государственного присмотра.
Из ближайшего проёма выскочил плюгавый мужичонка в драном пиджачке и кашне вокруг шеи. Он уставился дикими круглыми глазами на оказавшегося рядом Рянгина и сквозанул по коридору, а опер, гонимый охотничьим инстинктом, бросился за ним.
— Приходуйте этих! — бросил Вася участковому с Шаболдиным, чтобы занимались выводом задержанных к машине, не упуская никого, потому что из другой комнатёнки выскочил мужчина кавказской наружности и пустился наутёк.
Легавые увлеклись своим предназначением.
Рянгин почти настиг плюгавого и загнал в тупик, откуда, казалось, нет выхода, но проворный босяк пал на карачки и по-тараканьи шмыгнул в дыру, края которой щерились изломанными кирпичами.
Опер туда не полез, а вернулся шмонать и не пущать.
Вася гнался за своим жиганом. Это был крупный мужчина, но для своих габаритов удивительно быстрый и выносливый. Он даже начал отрываться, и убежал бы, если бы не приходилось то и дело поворачивать и сбавлять ход.
— Стой, стреляю!
Панов кричал больше для проформы. Пистолета у него в руке не было. В левой держал фонарик, а правую оставил свободной, чтобы хватать.
Предупреждение возымело неожиданное последствие. Убегавший выдернул из-за пояса еле различимое в темноте оружие и, не останавливаясь, выстрелил за спину.
Защёлкал по кирпичам рикошет. Вася услышал знакомый хлопок нагана. Это придало сил. Обычно, у преступника запас патронов — то, что в оружии, а у Васи есть запасной магазин. Ещё обнадёживало, что наган на бегу не зарядишь, а пистолет — легко. И, главное, это мог быть револьвер постового, а стрелять — напавший на милиционера бандит. Это был главный стимул, не позволяющий бросить погоню.
Преступник выстрелил второй раз. Вася бежал и не мог догнать. Проклятый архитектор отстроил целый ипподром, а незарегистрированные жильцы расчистили для свободного передвижения.
— Стой, стрелять буду!
Он сбился с шага, рванул из кобуры маузер и дослал патрон.
Бандит выстрелил из-под левого локтя, на оборачиваясь. Пуля ударила по рукаву, но Панов не понял, ранен ли. Он выстрелил в потолок, уже не пытаясь догнать, но и не останавливаясь. Запахло кирпичной пылью.
Преступник взлетел по ступенькам, дёрнул засов, распахнул дверь и выбежал из подвала.
Вася выскочил во двор-колодец. Впереди светлела огромная арка, выводящая на улицу Ленина, а был день и по ней ходили люди. Преступник бежал именно туда, надеясь, что оперативник не станет в него стрелять, а он сможет остановиться среди граждан и прицелиться.
«Где оцепление?» — машинально подумал Вася и крикнул:
— Стой!
Бандит обернулся и сразу выстрелил. Левый бок обожгло так сильно и резко, что Вася понял — времени осталось несколько секунд, а потом бежать не получится.
Бандит припустился под арку. Вася за ним, вытянув руку с пистолетом. Она моталась на бегу вверх-вниз. Он прицелился в середину спины и нажал на спусковой крючок. Дёрнула отдача. Бегущий упал. Правая его рука с револьвером лежала на отлёте. Панов дотопал, сбавляя ход, и увидел, что это наган.
Человек не двигался. Тужурка на нём была без дырок. На голове высоко курчавились чёрные волосы. Высунутое из рукава запястье покрывала густая шерсть.
Бок болел всё сильнее. Вася приложил ладонь и ощутил рваную ткань. Он задыхался. Голова кружилась.
Когда Панов посмотрел на руку, то увидел, что она вся в крови.
Нева вскрылась. Не по венам, а в натуре. Лабуткин ездил смотреть ледоход на трамвае с Машей и Дениской. Они любовались с Литейного моста в толпе других зевак, а льдины с шорохом проплывали под ними, завораживая неповторимой мозаикой и чёрным узором воды в трещинах.
Волшебство ледохода кружило голову. На обратном пути Маша сказала ему: «Лабуткин, я тебя люблю», чего не говорила очень давно. «И я тебя люблю, Лабуткина», — ответил он ей тем же, с такой искренностью, какая была только в лучшие дни до свадьбы.
Вести из города доходили до Пороховых, однако, тревожные. Речь шла о большом шухере. Повсюду велись облавы, но до выселков на Правом берегу лапы ментов не дотягивались. Были и приятные новости.
Шаболдин оказался привлечён по делам Бригадмила на полные трое суток, и за это получил три отгула, из которых два оставил на отпуск, день спал, а вечером зашёл к Лабуткину.
— Какой-то дурак милиционера на перо поставил и шпалер забрал.
— С целью? — заинтересовался Лабуткин.
— Теперь не узнаем, его при задержании грохнули. Мы весь Петроградский остров на уши поставили. Легавые крыли козырями, отвечаю. Весь город до Средней рогатки прошли мелким бреднем. Воры стонали. Шалавы до сих пор в кутузке. Ваще всё вычистили!
