Генри был в замешательстве. Он так хотел поддержать сына, но не знал как и не мог найти слов, потому что совсем его не понимал.
— Но чего же ты хочешь? Какая тебе нужна жизнь?
Рой задумался. Этот вопрос он не раз задавал себе сам, не догадываясь, что ответ на него где-то есть. А сейчас слова сами откуда-то вдруг возникали во рту:
— Я хочу видеть смысл! И мне нужна та жизнь, в которой сбываются мои мечты!
— Разве смысл не в том, чтоб исполнить свою роль, написанную самим Богом? Ну, кто ты? Червяк! Значит смысл твоей жизни — почва и корни, не так ли?
— Не так!
— Быть полезным − о чём ещё можно мечтать?
— Нет, не так!
Деликатно стараясь направить ход мыслей и речью унять, успокоить метания юной души, Генри нежно сказал:
— Мой родной, наша жизнь как река, от рождения и до кончины, и есть у реки русло, скорость, длина, чему быть, того не миновать, хочешь ты или нет. Понимаешь? Смотри, вот живёт, скажем, гусеница, всё у ней хорошо − так жила б да жила себе: ползала, листья жевала, но нет! Бог задумал иначе, и гусеница станет бабочкой, хочет — не хочет, она от судьбы не уйдёт. Богу лучше знать в какую реку кого запускать. А мечты да фантазии это всего лишь круги на воде — разойдутся да шлёпнутся о берега, а река как текла, так и дальше течёт!
— Да какая река, папа! Жизнь − это море! Бескрайнее и безграничное! А берега мы настроили сами, затем, что боимся и ленимся, ведь если нашей рекой всё уже решено, значит нам ни решать, ни решаться не надо − плывём как плывётся. Но я не такой! Я как МОРЕ! Я как…
— Море ты моё луковое! − сказал Генри с любовью, желая слегка разрядить обстановку, однако эффект получился обратный, ведь в этих словах Рой услышал, что папа не воспринимает его в серьёз и не на шутку обиделся. Ух, закрутилась обида в груди, зашипела змеёй, собралась в горле комом и вышла холодными злыми словами:
— Да мне всё равно, что ты думаешь! Это моя жизнь и я проживу её так, как хочу! Кем хочу тем и стану!
Ужаленный, Генри старался не подавать виду и робко ответил:
— И кем же ты хочешь стать?
— Птицей! Я птицей хочу стать!
— Ух ты. Но у птицы ведь крылья…
— А у меня тоже есть!
— Где? Я не вижу.
— Конечно не видишь, конечно! Зато ты везде видишь реки какие-то, Бога, который решил всё за нас, но я САМ себе Бог, и я САМ свои воды несу и хочу сложить путь так, как САМ хочу! Да! Потому что я ВСЁ могу! Я знаю точно − мечта не приходит к тому, кто не в силах её воплотить! Я МОГУ!
— Хорошо, что ты веришь в себя, сынок, но…
— Я не верю! Я знаю! Моя мечта сбудется! Я не намерен всю жизнь ковыряться в земле!
— Рой…
— Пускай это делают те, у кого нет мечты!
— Это ты обо мне?
— В том числе!
Не обида, но боль, давящая чугунная боль опустилась на плечи отца коромыслом с двумя неподъёмными вёдрами: в левом − холодные злые слова, словно белые камни, которые Рой накидал ему; в правом − густая смола тех горячих родительских чувств, вечно рвущихся к сыну. Тех чувств, что желали так трепетно и без остатка дарить себя, но оказались отвергнуты, горем своим загустели, прогоркли, и вот − почернели как дёготь.
— Ну что ж… Может быть ты и прав, может нет у меня мечты, Рой, но есть совесть! А совесть важнее мечты. Ведь творец меня создал червём, значит он на меня понадеялся, Рой. Знать, подумал мол, не подведу его и воплощу эти свойства, что он заложил в меня. Он заложил, постарался, а я что? Я буду мечтать: "Ах, летать бы как птица иль плавать как рыба", заместо того, чтобы следовать предназначению, так что ли? Я не могу! Не даёт совесть! Как я его подведу, сынок?
— Мдаа… Между нами вселенная, пап. − сказал Рой равнодушно, стремясь завершить разговор. И, хотя ожидания не оправдались, он был очень рад, что осмелился, наконец, выразить то, о чём долго молчал, ощутил прилив сил от того, что сумел отстоять себя и осадил отца, ну и, конечно, надеялся в тайне, что Генри гордится им, думая: "Вот! Какой сын вырос! Дерзкий, решительный, самоуверенный! Как бы я тоже хотел быть таким!" Но совсем не о том думал Генри неся в сердце боль, глядя в пол и качая седой головой:
— Рой, судьбу не обманешь. Не подводи Бога. Не лезь не в свою Реку…
Гордый и взрослый, Рой чувствовал себя особенно смелым сегодня. Вернувшись домой, он не ждал ни единой минуты, а тут же нырнул в свой тоннель − "Наплевать!". Генри долго не мог уснуть. Горько вздыхал, пару раз набирал воздух в рот, чтобы что-то сказать, но потом передумывал, крепко сжимал губы, переворачивался с боку на бок, смотрел в одну точку и мучился разными мыслями, прежде чем принял тревожный пугающий сон, где он вновь ищет сына в густом полуночном тумане.
— Ну что, пёс! Сегодня? − с азартом спросил мотылёк сразу, как только Рой воссиял перед ним.
— Да! Сейчас! − бросил тот на ходу и пронёсся решительно мимо.
— Герооой! − любовался им Фрай, а потом спохватился, — Постой! − и потрусил за ним. — Лётчик, ты превосходно садишься, − Фрай загибал пальцы.
— Мгм, − Рой кивал.
— Поворачиваешь замечательно!
— Так.
— Этих навыков будет достаточно, чтобы спланировать с дуба, не более. Если же ты хочешь выше, то должен освоить ещё кое-что.
— Ну ка, ну ка?
