Как мы уже неоднократно отмечали, это явление сохранялось, в частности, потому, что господствующий буржуазно-помещичий блок страны был незаинтересован в его уничтожении. Поэтому, уничтожив старые сословные ограничения де-юре, он приложил все усилия к сохранению явления дискриминации де-факто, ибо группы париев были необходимы ему как надежное средство смягчения социальных противоречий (всегда можно было отвести возмущение той или иной части населения на париев), а также в качестве важной составной части резервной армии труда.
Но главное все же заключалось не в этом. Об отношении некоторых влиятельных общественных кругов к возможности подлинного освобождения париев, а следовательно, и к декрету № 61 можно судить по следующему отрывку из опубликованной в 1874 г. популярной работы «Цивилизация. В вопросах и ответах» некоего Огава Тамэдзи: «Ранее так называемые эта... не могли общаться с остальными людьми. Но после реставрации власти монарха их провозгласили хэймин... И те, которые еще вчера назывались хинин н не имели возможности разговаривать с хэймин, сегодня упорно настаивают на реализации своих прав* Воистину тот, кто» забрался в повозку, уже не хочет идти пешком!
А хорошо ли это? Не уничтожаем ли мы тем самым старые,, истинно японские обычаи и порядки? Не исчезнут ли в результате' этого всякие различия между верхами и низами?» [73, с. 197].
Вот что, оказывается, волновало многих представителей власти и знатн в новой ситуации больше всего: угроза того, что с уничтожением сегрегации будет подорвана законность принципа привилегий для немногих и скомпрометирована идея естественности и обязательности социального неравенства.
Но каким же образом круги, заинтересованные в сегрегации париев, могли ее сохранять? Ведь старые ее юридические и идей^-ные опоры в эпоху Мэйдзи, по существу, исчезли.
Мощным средством ее сохранения явились сформировавшиеся* на протяжении веков социальные предрассудки, которые вовсе не были каким-то эфемерным, малозначимым элементом обществен^-ной жизни, как это могло бы показаться на первый взгляд. В руках верхов, заинтересованных в поддержании дискриминации, он» оказались весьма действенным инструментом изоляции париев, даже в условиях отсутствия мер их юридической и особой идейной, отчужденности.
Незадолго до переворота Мэйдзи в официальных печатных из^-даниях о жителях бураку могли писать в таком духе: «Эта неспособны отличить хорошее от плохого. Они во всем совершенно» особые люди. Поэтому им следует сделать на лице. татуировку, ввести обязательную особую прическу, а имена обозначать знаками каны (японская слоговая азбука.— 3. X.), а не иероглифами, чтобы они походили на голландские имена» [71, с. 178].. Автор, по-видимому искренне разделявший широко распространенный предрассудок, исходил из предпосылки, что париев нельзя считать нормальными людьми и обычными японцами. Он даже предлагал закрепить их необычность самым выразительным и унизительным образом, чтобы ни у кого и никогда не возникали сомнения в «естественной» неполноценности сэммин.
После переворота Мэйдзи, даже после издания декрета № 61, психологическое восприятие париев в социальных верхах, по существу, мало в чем изменилось. Правящая элита целенаправленно и регулярно через все средства массовой информации способствовала сохранению и усилению изоляции сэммин. Даже в некоторых официальных правительственных изданиях и публичных заявлениях отдельных представителей новой власти о париях по-прежнему отзывались как о чуждых и вредных для Японии и японцев элементах. В этих отзывах они нередко выглядели представителями какого-то особого, экзотического племени: они храбры, но дики,, сварливы и неосмотрительны, склонны к правонарушениям и агрессивности, сплочены, расточительны, жестоки [55, с. 316—317]. При этом утверждалось, что якобы подлинной причиной ухудшения условий жизни париев являлись лишь их лень и распущенность [71, с. 209]. Совершенно очевидно, что. высказывания подобного рода, питавшиеся старыми предрассудками, поддерживали в народе тот отрицательный стереотип жителей бураку, который складывался на основе этих предрассудков. Практически они раздували недоверие и вражду к париям.
Если в газетах или журналах освещались какие-то отрицательные общественные явления или рассказывалось о неприятных событиях, аморальных поступках, то в качестве основных действующих лиц или примеров часто выступали жители бураку, фигурировали их имена. Положительно о буракумин в официальных изданиях почти никогда не писали. Это был весьма ловкий способ разжигания ненависти к ним [68, с. 243—246].
При этом в печати не допускалось широкого, подлинно научного рассмотрения проблемы сегрегации. Даже сами термины, связанные с этим явлением, были изъяты из официального употребления. И все это, естественно, не могло не стать мощным и эффективным средством стимулирования дискриминации.
