Пожалуй, наиболее выразительным актом социальной и психологической изоляции париев явился закон, предписавший им в качестве обязательных для них отличительных знаков иметь пришитый к одежде на груди кусок неотделанной шкуры мехом наружу размером около 17X17 см, а ночью носить специальные фонарики или колокольчики [78, с. 53]. Кроме того, в целях усиления полицейского надзора жителей бураку обязали за пределами своих поселений носить на одежде бирки с названиями своих населенных пунктов [65, с. 122].
Вполне логичным результатом такой сегрегации явилось юридическое закрепление старого принципа разной ценности человеческой жизни хэймин и париев (его истоки следует искать в правовых воззрениях времен существования рабства). Так, если за убийство крестьянина житель бураку неизбежно подвергался смертной казни, то представитель хэймин за то же преступление, совершенное против сэммин, мог быть присужден лишь к уплате денежного штрафа [7, т. I, с. 114].
Таким образом, в отличие от крестьян и горожан, в отношении которых феодальные власти на протяжении XVIII в. применяли в основном меры экономического нажима (меры по их сословной изоляции, в целом столь же строгие и многообразные, как и для сэммин, играли все же явно второстепенную роль), в отношении париев главные усилия властей были направлены именно на их более жестокую и унизительную сегрегацию, т. е. основное внимание уделялось идейному и психологическому аспектам сословного разграничения.
Эти усилия не пропали даром. Они стимулировали в народе дух вражды, нетерпимости и предубежденности к жителям бураку. Бациллы недоверия и презрения к ним бесконечно множились, и синдром сегрегации, расширяясь, приобретал все новые, часто совершенно неожиданные формы. Так, например, жители бураку были лишены права вне своих поселений передвигаться по общим дорогам, чтобы своим видом не оскорблять «нормальных» людей. При встрече с «обычными» японцами они не смели смотреть им в глаза, что считалось вызовом и грубостью, они должны были униженно кланяться и падать ниц [78, с. 53]. Они не имели права входить в дома «'благородных» людей. В случае же крайней нуж-
ды парии могли доложить о своем деле только от порога и обязательно стоя на коленях.
Психологическое отчуждение сэммин достигло такого уровня, что перевод «обычного» японца в виде наказания в состав эта или хинин, как правило, воспринимался им как более страшная кара, чем смертная казнь. Тем более что она касалась не только его одного, а всех его потомков, даже самых отдаленных [65, с. 118— 119].
Весьма показательным для характеристики отношения хэймин к париям может быть такой пример. В 1786 г. во владениях Фукуяма произошло широкое крестьянское восстание, для подавления которого власти решили привлечь и жителей трех бураку. Крестьяне хорошо знали, что функции сэммин в этих случаях заключаются не только в поддержке карательных отрядов, но и в том, чтобы после подавления восстания провести его осужденных вожаков по городу на позор и устрашение, татуировать и пытать их [93, с. 102]. Ненавидевшие сэммин и зараженные предрассудками крестьяне, узнав об отправке париев на их усмирение, заявили (вполне в духе официальных указов): «Проклятые эта
опять наглеют. За это следует их всех перебить, а трупы скормить собакам!» Отдельные группы восставших предприняли попытку напасть на поселения париев, учинить там погром и сжечь их [78, с. 55]. И наряду с этим известны случаи, когда для усмирения восставших жителей бураку власти с успехом использовали хэймин —горожан и крестьян, которые с готовностью громили поселения париев и совершали многочисленные акты насилия [65, с. 124].
В XVIII в. продолжался ранее начавшийся процесс объединения многочисленных мелких групп париев (в частности, кавата, банта, хатия и др.) в два главных образования сэммин — эта и хинин. Мы уже отмечали, что, хотя оба они входили в один социальный слой, в их реальном положении и в некоторых особенностях восприятия этих двух групп остальным населением страны существовали большие различия. Эти различия в рассматриваемое время приобрели несколько новый оттенок.
Эта по-прежнему, в соответствии с синтоистскими и буддийскими догмами, считались «оскверненными» своими занятиями, связанными с грязью смерти и крови. Однако практически в XVIII в. идея «осквернения» уже давно переросла в гораздо более широкое социально-идеологическое явление. Действительно, ведь в это время «оскверненными» считались все парии, даже те, которые никогда не были связаны с какими-либо предосудительными занятиями. Даже дети, которые вообще никогда еще не работали, уже при рождении считались «оскверненными». Следовательно, одно представление об «осквернении» не могло быть идейной основой сегрегации париев. Практически дело тут, скорее, заключалось в том, что идеология феодальной Японии в целом исходила из неоспоримого для властей принципа естественной неодинаковости людей. Предполагалось, что любой человек рождается с какой-то
