своей особой сословной субстанцией, точно так же, как, например, тигр с когтями или олень с копытами. И эта сословная субстанция (которая включает в себя строго определенный набор черт характера, наклонностей, способностей к отдельным занятиям) якобы обязательно передается по наследству и ничем не может быть изменена. Для сословной субстанции эта считались неотъемлемыми не только низменные черты характера, склонность к малопривлекательным занятиям, но и обязательный элемент «оскверненности», передаваемый по наследству.
Хинин в социально-психологическом плане в значительной мере отличались от эта. Для «обычных» японцев они в общем не были носителями «оскверненности». Прежде всего потому, что они вообще редко занимались производительным трудом. Многие из них, по распространенному мнению, не имели и какой-то особой сословной субстанции. Их, скорее, считали временно наказанными понижением статуса. Очевидно, поэтому им в отличие от эта и разрешали проживать среди «обычных» японцев, а определенные категории хинин по истечении установленного срока имели даже право и возможность вообще выйти из состава париев. И несмотря на это, представители хинин, исключенные из производственной сферы, в соответствии с нормами конфуцианства считались социально низкими людьми, такими же, как и эта. Кроме того, они были чуждыми для всех остальных элементами и в психологическом плане. Для «обычных» японцев в них было много таинственного и устрашающего: они могли толковать сны, предсказывать судьбу, были связаны, очевидно, с какими-то сверхъестественными силами и совершенно не походили на «нормальных» людей.
Таким образом, эта и хинин отделялись от остальных японцев все более высокой стеной психологического отчуждения. И зараженные предрассудками японцы уже не могли себе представить, что парии способны на такие же поступки и чувства, как они сами 5.
Усиление дискриминации париев в XVIII в. не было случайным и произвольным явлением, злобной прихотью каких-то отдельных представителей господствующих кругов, хотя политических лидеров со столь крайними взглядами в феодальной Японии всегда было достаточно, о чем, в частности, свидетельствуют тон и содержание большинства официальных указов, регламентировавших условия жизни сэммин. Ужесточение сегрегации было, скорее, логичным и необходимым элементом всей социальной политики режима, и оно осуществлялось в рамках и в духе этой политики. Ибо, по существу, дискриминация и презрение к париям являлись органической и важной частью всего психологического комплекса феодального общества, жестко разделенного на разноценные сословия.
И все же практически положение париев (как и положение Других групп населения) никогда не совпадало с той схемой, которая создавалась правительственными кругами. С течением времени это становилось все более очевидным. А перемены в их по-
ложении, так же как и в положении других слоев населения, в ! первую очередь определялись общими закономерностями развития страны.
К концу XVII в. уже в основном завершился процесс локального перераспределения значительной части сэммин, осуществлен-ный крупнейшими феодалами. В XVIII в. преобладающим стал процесс роста населения уже существующих бураку6. Характерно, что он шел в условиях разложения основных сословий (крестьян и дворян), стабилизации и даже уменьшения численности всего населения. Практически он в какой-то мере был следствием этих условий. Таким образом, на протяжении XVIII в. происходило несомненное увеличение численности лишь тёнин (двух низших сословий) и париев. Тут даже просматривалась определен- 1 ная закономерность: чем ниже в социальной иерархии находилась группа, тем быстрее она росла. Но этот рост тёнин и сэммин определялся совершенно различными, можно сказать, противоположными тенденциями. Усиление и рост числа ремесленников и купцов были следствием и показателем социально-экономического Прогресса, возникновения новых, более передовых форм предпринимательской деятельности, роста деловой активности. Расширение же численных рамок дискриминируемого меньшинства являлось в основном результатом обострения противоречий общества.
