По примеру южных княжеств сёгунат решился на привлечение париев к военной службе. Однако он не пошел так далеко, как правители Тёсю: жителей бураку использовали в армии сёгуна только в качестве вспомогательной силы — в отрядах армейских носильщиков и чернорабочих. В 1867 г. сёгунат вновь продемонстрировал свою готовность пойти на какие-то уступки париям, причем весьма своеобразным способом. К заболевшему отцу Дан-дзаэмона власти вдруг послали для консультации личного врача сёгуна. Этот шаг вызвал большое удивление в стране. Но Дандзаэмон понял,, что в сложившейся ситуации он может добиться от сёгуната реального смягчения системы сегрегации. Он сформировал из подведомственных ему эта небольшой отряд военизированной охраны и предоставил его в распоряжение сёгуната. В благодарность за это сёгун 13 января 1868 г. объявил о переводе главы эта в состав хэймин. Через три дня Дандзаэмон попытался добиться такой же привилегии и для 60 членов его административного управления. К его крайнему удивлению, власти сразу же удовлетворили его просьбу. Глава эта решил, что история предоставила париям уникальную возможность, которую нельзя упустить. Он обратился к сёгунскому правительству с петицией, в которой просил отменить все формы сегрегации париев, находившихся в его подчинении, и перевести их в состав хэймин. За это он обещал любую экономическую и военную поддержку режиму Токугава [93, с. 106; 77, с. 153].
Однако добиться удовлетворения последней своей просьбы он уже не смог. Режим в эти дни, по существу, уже был лишен возможности что-либо решать. 27—30 января 1868 г. правительственные войска потерпели сокрушительное поражение в бою с силами антисёгунской коалиции при Фусими. А в мае того же года сёгунат полностью капитулировал.
С крахом режима Токугава завершился большой и наиболее тяжелый период в истории дискриминации париев в Японии, длившийся более двух с половиной столетий.
Идейная эволюция общества
в эпоху Токугава
Движение за преобразования, развернувшееся в Японии в 50—-60-х годах XIX в., и сама «реставрация Мэйдзи» были подготовлены не только социально-экономическими и политическими изменениями феодального общества, но и его идейной и психологической эволюцией.
Идейная сфера, бесспорно, является одной из важнейших в сложном комплексе явлений, называемом «общественная жизнь страны». Правда, ее эволюция зависит в основном от материальных общественных перемен — в экономике, политике и т. д. Но это вовсе не означает, что ее суть заключается лишь в пассивном
фиксировании этих перемен. На определенном этапе она становится направляющей силой эволюции общества. Распространяющиеся в стране новые идеи содействуют формированию новых устремлений, настроений и психологии, обеспечивая тем самым необходимую базу для будущих перемен общества в соответствии с возникающими в нем реальными потребностями.
Главными идейными основами режима Токугава были политические и социальные догмы конфуцианского учения, которое всемерно поощрялось властями. Сёгунат благоволил к конфуцианству потому, что его догмы совпадали с основными принципами проводимой им политики и оно весьма точно и последовательно защищало интересы господствующих кругов феодального общества. Так, например, конфуцианская социально-политическая философия утверждала принцип естественности и незыблемости сословного деления, отдавала хозяйственное и нравственное предпочтение земледелию перед ремеслом и торговлей, считала главным достоинством и долгом человека безропотное подчинение властям. Естественно, что эти идеи не могли не быть близкими феодальной знати. И большинство состоявших на государственной службе философов, историков и писателей в своих трудах развивали основные догмы конфуцианства, умело приспосабливая их к нуждам текущего момента.
Важнейшую роль в духовной жизни Японии в эпоху Токугава играли также и поддерживавшиеся властями националистические идеи. Они в основном отвергали наличие в культуре и идеологии какого-либо другого народа чего-либо достойного восприятия или подражания в Японии. Такой крайний национализм был выгоден и необходим только господствующим кругам, поскольку он «объяснял» и наполнял «патриотическим» содержанием проводимую ими политику строгой, единственной в своем роде изоляции страны. Он избавлял власти от неприятной для них необходимости открыто признать тот факт, что эта политика служила в основном интересам феодальной знати, содействуя консервации существующей системы общественных отношений.
Однако даже режим Токугава, пользующийся всеохватывающей, исключительной политической монополией, был не в состоянии противостоять процессу идейной эволюции, распространению новых суждений, оценок и настроений. А этот процесс неизбежно подрывал влияние господствующей философии, устои всей системы Токугава по крайней мере не меньше, чем экономические, социальные и политические перемены.
