По мере экономического и политического усиления страны росли и аппетиты ее правящих кругов. К концу века буржуазная Япония поставила в качестве основной долгосрочной задачи своей внешней политики захват Кореи и Китая. Правители страны хорошо понимали, что решение этой задачи чрезвычайно трудно и неизбежно приведет к противоборству с другими империалистическими державами, в первую очередь с Россией. Поэтому власти стали уделять все более серьезное внимание всесторонней мнлн-
таризацни страны, что не могло не наложить свой отпечаток на весь общественный климат страны, на особенности ее социальной эволюции.
Наряду с мерами широкого военно-промышленного строительства и перевооружения армии по всей стране развернулась и соответствующая идеологическая обработка населения. Она осуществлялась через печать, в учебных заведениях и в армии и преследовала цель сплотить японцев, психологически подготовить их к участию в агрессивных войнах. В качестве основы такого сплочения использовался оголтелый шовинизм. Населению страны все более широко и настойчиво внушали идеи об «исключительности истинно японского духа», о якобы присущих только японцам широте души, выдающейся отваге, бескорыстии и благородстве, о необходимости гордиться славными боевыми традициями и о почетном долге жертвовать жизнью за императора [95, с. 130]. Однако враждебное отношение ко всему зарубежному, распространявшееся под «патриотическими» лозунгами борьбы с преклонением перед иностранщиной, определялось не только стремлением подготовить страну к войне. Оно было необходимо властям также и для нейтрализации возможного влияния прогрессивных, в первую очередь социалистических, идей Запада [43, с. 87].
Особенно интенсивно идеологическая обработка велась в армии. Юношам, главным образом крестьянам, 'надолго оторванным ют проблем и трудностей своей социальной среды, кроме всего прочего, внушались идеи о святости императора и монархической системы, о вреде критиканства и либерализма.
Таким образом, пропаганда была ориентирована не только на внешний мир. Она преследовала также и цель убедить японский народ в естественности и незыблемости установившихся в стране порядков. За истинный патриотизм выдавались такие черты, как преклонение перед титулованной знатью, бездумная ненависть к любой оппозиции и безоговорочная поддержка всех мер властей.
Все это свидетельствует о том, что в деле формирования законопослушной, националистически ограниченной и агрессивно настроенной личности японский империализм не был лишь бездумным подражателем капиталистического Запада. Во многом он оказался в малопочетной в данном случае роли зачинателя, пионера.
Таким образом, быстрое экономическое развитие Японии, формирование в ней монополистического капитала, укрепление материальных и идейных основ милитаризма предопределило и многие особенности будущего развития страны.
Однако в общественной жизни, в сфере социальных отношений происходили и процессы совершенно другого характера, которые, пожалуй, в определенных условиях не в меньшей степени могли сказаться на судьбах страны. Более отчетливо обозначились социальные контуры японской деревни, возросла роль рабочего класса в различных сферах жизни страны. Закладывались основы
развития нового, более радикального народного демократического движения.
Аграрная реформа ликвидировала господство крупных феодалов, место которых в качестве налогополучателя заняло само государство. Это способствовало процессу определенной общенациональной унификации положения крестьян по формам зависимости—теперь в основном от государства и от помещиков. В связи с этим существенно менялись цели и характер крестьянского движения. Если в первый период Дзию минкэн ундо в Движении участвовала вся японская деревня, не довольная государственной политикой поощрения за ее счет торговых и финансовых домов [32, с. 115], то в 80-х годах оно стало по преимуществу движением более обездоленных групп крестьян — полу арендаторов* арендаторов и батраков, т. е. из сословного оно вее более превращалось в классовое. Причем социальная разграничительная линия прошла внутри самой деревни: нищавшее крестьянство повело борьбу против усилившихся землевладельцев-помещиков.
Перемены в характере Движения определялись главным образом тем, что многие деревенские труженики лишались своих прав на землю и вынужденно вступали в весьма унизительные отношения зависимости от землевладельцев-помещиков. К концу XIX в. уже подавляющая часть земледельцев оказалась связанной с арендой земли. Так, в 1887 г. только треть жителей деревни не прибегала к ней и оставалась собственниками земли (в эту категорию включались и помещики). А около двух третей (66,6%) всех земледельцев арендовали землю, хотя и* в разной степени (около 40% крестьян были полуарендаторами). Впоследствии доля последних неуклонно увеличивалась. О темпах обезземеливания земледельцев говорит хотя бы тот факт, что только за 1883— 1890 гг. около 300 тыс. (крестьян лишилось своих наделов [7, т. II, с. 50].
