– Запах, однако, – наморщил нос Джейсон.
И действительно, дело было не только в подгнивших объедках. Я сразу почувствовал старческий запах, очень характерный, похожий на кислое дыхание. Мы начали с гардероба. С одной стороны висели отцовские блейзеры, костюмы и обожаемые им полотняные брюки, тщательно отглаженные. С другой – мамины платья и блузки, слегка потерявшие форму. Я проверил полки гардероба, просмотрел ящики бюро, потом встал на четвереньки и заглянул под кровать, но не обнаружил там ничего, кроме шариков пыли. Выбравшись оттуда, я вдруг с грустью понял, что плохо заправленная сторона кровати – мамина. Отец спал на ее стороне.
– Это она? – спросил Джейсон.
Он смотрел на небольшую фотографию в рамке, стоявшую на отцовском бюро. Я взял ее. Родителей сняли на какой-то вечеринке. Отец выглядел значительно моложе мамы. Он был в смокинге, а та – в облегающем красном платье. Они стояли плечом к плечу и улыбались. Снимок был сделан еще до моего появления в их жизни.
– Красивая женщина, – сказал Джейсон.
Меня тронули его слова.
– Да. Она была красивой. И очень общительной.
– А как ваши родители встретились?
– Мама работала у отца. И уволилась, когда они усыновили меня.
Я подумал, не забрать ли фото с собой, но тут же отказался от этой затеи. Зачем? Оно будет лишь вгонять меня в депрессию. И потом, брать что-либо из дома считалось противозаконным. Снимок, как и все личные вещи отца, теперь являлся собственностью Центрального банка.
– Продолжим осмотр, – сказал я, ставя рамку обратно на бюро.
Две гостевые комнаты ничего нам не рассказали. Они выглядели так, словно туда годами никто не заглядывал. Исчерпав все варианты, мы свернули в боковой коридорчик и остановились у двери комнаты, которая когда-то была моей. Я подсознательно оставил ее напоследок и вдруг понял почему: из-за телескопа.
Самое раннее мое воспоминание, и притом предельно ясное. Мой первый день после парома, когда вокруг – сплошные странности. Отец повел меня в комнату, сказав, что теперь она моя. И там, среди множества незнакомых вещей, я увидел красивый таинственный предмет: длинную, тонкую трубу, обтянутую кожей. Она крепилась к сверкающей медной скобе (точного названия я не знал), а скоба – к деревянному полированному штативу, поставленному в эркере. Мой взгляд сразу же примагнитился к волшебному прибору. «Что это? – спросил я у мужчины, назвавшегося моим отцом. – Для чего это нужно?» Я увидел радость в глазах отца, словно он ждал этого вопроса. Он стал объяснять устройство линз и принцип работы телескопа. Оказалось, телескоп способен приближать то, что находится далеко, и увеличивать мелкие предметы. В далекие времена мореплаватели вовсю пользовались телескопами (только те были поменьше и назывались подзорными трубами), чтобы вести наблюдения и ориентироваться по звездам. Отец употреблял много незнакомых слов, но мне понравилась сама манера объяснения. Многое прояснилось, когда я прильнул к окуляру и навел трубу на океан. Парусная лодка, до того еле видная, стала четко различимой. Зрелище показалось мне чудом; я задыхался от восхищения. Я понимал, что отец, рассказывая о действии оптического прибора, на самом деле говорит о том, как человек – в данном случае я – должен взаимодействовать с миром.
Поначалу телескоп был источником нескончаемого восхищения. Я часами всматривался в окуляр, познавая мир, частью которого теперь являлся. Разглядывал волны с белыми барашками, парусники, бесстрашно несшиеся под напором ветра, а вечерами созерцал луну, похожую на человеческое лицо: казалось, будто она тоже смотрит на меня и признает, что я существую. И конечно же, смотрел на звезды. Постепенно мои интересы изменились, и я мог повесить на телескоп рубашку, не испытывая прежнего благоговения. Но в памяти он оставался символом моей юности, величайшим из чудес той поры, когда я только вступал в жизнь.
Открыв дверь, я увидел, что телескопа нет. Мебели тоже. Комната была пустой.
Я остановился как вкопанный и с грустью подумал, что наше взаимное отчуждение, наступившее после гибели мамы, было очень болезненным для отца. И тогда он опустошил комнату, дабы вычеркнуть меня из своей жизни. Но человек, с которым я сидел два дня назад, вовсе не казался мне таким.
– Чем пахнет? – спросил я Джейсона.
Он принюхался:
– Свежей краской?
Я провел рукой по стене. Поверхность была совершенно гладкой. Потом я взглянул на пол и заметил белые капельки возле плинтуса.
– Когда те двое беседовали с тобой, они спрашивали что-нибудь о моем отце? – спросил я, повернувшись к парню.
Он ненадолго задумался.
– Простите, директор Беннет, но я не помню. Я был сильно напуган.
– А третий? Ты уверен, что он не включался в разговор и не задавал тебе никаких вопросов?
– Именно так. Он просто сидел. – Джейсон прищурился. – Думаете, это сделал кто-то из «три-эс»?
– Не знаю, но краска едва успела высохнуть. Мы с тобой не первые, кто побывал здесь после нашего отъезда в среду.
Я снова принялся разглядывать стены. Что-то здесь было, я чуял это. Однако глаза ничего не видели.
