– Кажется, я сломала ногу, – говорит она и смотрит на него широко распахнутыми, полными слез глазами. Беспомощная, как птица со сломанным крылом. – Пожалуйста, не бейте меня.
Хэнсон спрыгивает на землю, снимает с пояса складную дубинку и выдвигает ее на всю длину.
– Поднимайся.
Джесс прикрывает лицо:
– Я не могу… простите.
Хэнсон подходит к ней:
– Я сказал, поднимайся… сука.
Когда он замахивается дубинкой, Джесс уже готова. Она поднимает палку и тоже замахивается, вставая. Неожиданно рука Хэнсона пустеет; дубинка улетела в темноту. Он недоумевает, глядя на пустую руку:
– Что за…
На этом его речь обрывается по очень простой причине: гвоздь ударяет ему в висок и дюйма на три уходит в недра мозга. Хэнсон стоит с выпученными глазами. На лице – ничего, кроме неподдельного изумления. Кажется, еще немного – и откроется величайшая в мире тайна. У него подгибаются колени. Он бы сполз на землю, но, поскольку гвоздь остается в его мозгу, а Джесс обеими руками держит палку, тело «прыща» сохраняет вертикальное положение. Он напоминает смиренного верующего во время молитвы.
Глаза Хэнсона закрываются. Он мертв.
Джесс вытаскивает гвоздь из его головы, и Хэнсон ничком падает на тротуар. Джесс взвинчена. Ее трясет. В сапоге хлюпает кровь. Однако ночь для нее еще не закончилась. Нет. Тело «прыща» – только часть замысла. Нужно оставить такое послание, которое будет сильнее всех слов на стенах, и она сейчас сделает это.
Она поднимает палку над головой, прицеливается и ударяет по черепу Хэнсона.
Это требует времени. Палка неутомимо взлетает и опускается. Джесс крошит череп агента «три-эс» до тех пор, пока от головы ничего не остается. Довольная результатом, она отшвыривает палку и ковыляет по переулку, удаляясь от места расправы. Джесс знает, что́ она сделала. Создала повод для войны, которым обязательно воспользуются.
Рассказывая о событиях последующих суток, я обойдусь без некоторых подробностей. Мои чувства, естественно, были моими; я не могу приписать их кому-нибудь другому. Я чувствовал, что попал в некую вневременную зону. Нет, я не строил ни малейших иллюзий насчет того, что можно назвать нашим с Тией «будущим». Я был женат на дочери Каллисты Лэйрд – председателя Коллегии по надзору. Какие бы трения ни возникали между Элизой и мною, я не хотел делать их предлогом для семейного скандала. А такой скандал вполне мог бы разразиться. Но когда я проснулся среди ночи, лежа рядом с Тией на диване, с которого мы почти не вставали, я понял, что к неожиданностям заканчивавшейся недели добавилась еще одна: я был счастлив.
Воскресное утро выдалось ясным и солнечным. Жара отступила. Воздух был сухим и прохладным. Безбрежная синева небес завораживала. Казалось, буря унесла все, что было нечистого в мире. Было понятно, что мы оба не хотим расставаться и разрушать это волшебство. Но потом меня начало снедать беспокойство, которое я старался не показывать. Я тревожился не столько за Элизу, сколько за себя. Как возвращаться в привычный мир после всего, что произошло в отцовском доме? Как дальше обходиться без счастья, помня его удивительный вкус?
Но наступил момент, когда оттягивать расставание стало нельзя. В город мы ехали молча. Тия оставила свою машину напротив ресторана. Я встал позади ее автомобиля и заглушил мотор.
– Мы еще увидимся? – спросила Тия, глядя не на меня, а вперед.
Каким опустошенным я чувствовал себя в эту минуту! Я был готов разреветься.
– Если ты скажешь «нет», я пойму, – добавила она.
– Пока у меня вообще нет ответа, – признался я.
Она повернулась ко мне, обхватила мои щеки, притянула меня к себе и поцеловала. Поцелуй был долгим, чувственным и одновременно печальным.
– Прекрасный ты человек, Проктор Беннет.
Она быстро вылезла и захлопнула дверцу. Жаль, что я не мог рассказать ей о своих чувствах. Все слова куда-то исчезли. Я смотрел, как она садится в свою машину. На мгновение ее глаза мелькнули в зеркале заднего вида, но лишь на мгновение. После этого она уехала.
