Начальник переправ повернул рукоятку. Но этого уже никто не видел. Все смотрели в сторону реки. Громадный, дотоле недвижный мост вдруг, будто от боли, вздрогнул. Настил и фермы его медленно приподнялись, как приподнимается живая грудь, замерли и затем бессильно опустились вниз, в Днепр.
Взрыв длился доли секунды. Но для тех, кто его наблюдал, время словно остановилось, настолько отчетливо они видели, как умирал мост.
Когда обломки уже рухнули в воду, до саперов долетел дробный грохот оживших фугасов. Все были потрясены этим грандиозным и трагическим зрелищем.
Молча сели в машины. Гайдар ехал в легковой. За ней следовал грузовик с красноармейцами. Бойцы беспрестанно оглядывались назад. Так оглядывается человек, который только что оставил дом и не знает, скоро ли он в него вернется.
Но никто не догадывался, что Гайдару в эту минуту тяжелее вдвойне: он за свой короткий век оставлял город второй раз...
Впервые это было в гражданскую.
Август в 1919 году выдался жарким. С утра и до вечерней зари нещадно палило солнце, выматывая последние силы.
Пятый день, переменив уже пятую позицию, дралась «Железная бригада» курсантов — последний заслон на пути белых к Киеву.
Уже замолчали на флангах пулеметы. Уже не слышно стало последней батареи, уже, заглушив на мгновение всё, ахнул необъятным облаком пара бесстрашный, пойманный в ловушку белыми бронепоезд.
А курсанты дрались. Немало их, в новых командирских гимнастерках, полегло, немало, томясь от жары и боли, металось на тряских телегах и стонало в беспамятстве в случайных избах.
Все тоньше вытягивалась линия обороны, пока и ее не прорвал белый кавалерийский эскадрон. Оставалось одно — отойти.
Приказ Подвойского — любой ценой задержать Петлюру — был выполнен. Время, необходимое для эвакуации города, выиграно. Большего никто не требовал.
Но Аркадий Голиков, вступая с остатками шестой своей роты на окраину Киева, испытывал острую тоску.
Чем ближе был центр, тем чаще встречался торопящийся народ — беженцы, в основном бедняки, мелкие ремесленники, рабочие, которые не ждали ничего хорошего от Петлюры.
Остатки роты двигались не останавливаясь. Вот и бывшая обитель курсов. Молчал черными пятнами распахнутых окон покинутый корпус. С чердаков изредка раздавались трусливые выстрелы по отступающим. Бухали колокола — где тревожным набатом, где праздничным перезвоном.
Голиков с товарищами переправлялся по Цепному мосту. Люди текли по нему сплошной рекой, тесно прижавшись друг к другу...
Красноармейцы миновали слободку и свернули в лес. Было совсем темно. Сотни груженых подвод тащились по дороге. Повсюду, спотыкаясь, брели беженцы, курсанты, красноармейцы. Многие дремали на ходу.
Голиков с бойцами своей роты остановился на высоком лесистом бугре, всматриваясь в сторону Киева.
— Ну, прощай, Украина! — сказал один.
— Прощай! — эхом повторили товарищи.
— Мы опять здесь будем!
— Будем!..
«Точно последний, прощальный салют уходящим, ослепительно ярким блеском вдруг вспыхнуло небо. Потом могучий гул, точно залп сотен орудий, прокатился далеко по окрестностям. Еще и еще...
Это рвались пороховые погреба оставленного города», — так писал об этом трагическом дне 1919 года в своей повести «В дни поражений и побед» Аркадий Гайдар.
О «Континентале», его суматошном и суровом быте, об отступлении из Киева мне впервые рассказал Борис Абрамович Абрамов, бывший специальный корреспондент «Красной звезды».
Телефон его разыскала и сообщила Лия Лазаревна Соломянская. Но Абрамов долгое время не мог меня принять: сердечные приступы случались с ним почти ежедневно, а разговор о сорок первом годе требовал сил, и немалых.
Наконец, когда я позвонил Абрамову в очередной раз, он решительно сказал: «Давайте приезжайте... Это может повторяться без конца, а вам надо работать...»
— Довелось мне бывать с Аркадием и на передовой, — вспоминал Борис Абрамович, — и я никогда не забуду испуга на лицах мальчиков-лейтенантов, разумеется, недавних его читателей, когда они видели, что Гайдар норовит попасть туда, где всего опасней.
— Аркадий Петрович, пожалуйста, не надо, — упрашивали они его.
— Есть, есть, — шутливо брал он под козырек своей каски. И в самом деле больше под огонь не лез. Разумеется, до следующего раза.
Но это не было бравадой, смею вас уверить... Понимаете, в нем чувствовался профессиональный военный, опытный, бывалый командир. И потому отношение к происходящему у него тоже было особое, командирское.
И в самое пекло он порой лез, чтобы увидеть интересное, может быть, ему одному. У меня сейчас такое ощущение, что Аркадий там, в окопах, что-то все время для себя решал...
— А вы знали полковника Орлова? — спрашиваю Абрамова напоследок. — Существует мнение, что из Киева Аркадий Петрович выходил с его группой...
