Из русского полевого лагеря на Неве Паткуль направил пространную объяснительную записку королю Августу, в которой он пытается оправдаться за участие в «афере Кеттена». Он утверждал, что пошёл на контакт с Кеттеном исключительно из рациональных соображений, имея в виду в первую очередь прошведские настроения австрийской императрицы и некоторой части министров венского двора. По этим причинам, писал Паткуль, он не отклонил предложения шведов с порога, а решил завязать с ними контакт, чтобы подробнее узнать об их происках. А в целом он никогда и в мыслях своих не имел оказывать какую бы то ни было помощь ненавистным шведам – он всегда будет верным слугой как царю, так и Августу, оказавшему и покровительство, и защиту в трудные для него годы.
Эти оправдания, на наш взгляд, лишь подтверждают предположения о том, что Паткуль в определённый момент всё-таки поддался на ловушку, расставленную шведами, и был близок к тому, чтобы превратиться в исполнителя их воли. Теперь, получив от царя прощение за участие в «афере», Паткуль «воспрянул духом» и «воспарил» к такой беспардонной лжи, каковой несомненно являлась упомянутая записка Августу. Им явно руководило желание очистить свою подмоченную репутацию и облегчить угрызения совести. Впрочем, не исключено что задним числом Паткуль искренно верил в собственную версию событий – это часто случается с людьми фанатичными и одержимыми. Но Август был проницательным и злопамятным пройдохой и конечно не поверил ни одному слову своего бывшего советника.
Во время поездки фон Арнштедт рассказал Паткулю о скандальном деле с французским послом дю Эроном. Пока Варшава была занята шведами, француз тесно сблизился с графом Пипером и возобновил свои интриги против Августа, агитируя польских панов выйти из войны на стороне саксонцев. Некоторое время спустя, когда польско-саксонское войско на короткое время выбило шведов из столицы, эти действия французского посла стали известны Августу, а потому, когда он снова был вынужден спешно оставить столицу шведам, он предложил дю Эрону следовать за ним. Француз проявил строптивость: он заявил, что, кроме Дрездена, он аккредитован ещё и в Польской республике, а потому из Варшавы уезжать не намерен. Это взбесило Августа настолько, что он приказал арестовать посла прямо на улице и доставить его в свой лагерь под Варшавой. В Париже это событие вызвало ответные меры – по приказу Людовика ХIV во Франции были арестованы несколько польских аристократов, но Августу было уже всё ни по чём: он приказал доставить дю Эрона к западной польской границе и выслать из страны. В январе 1703 года маркиз появился в Париже – его дипломатическая миссия бесславно закончилась.
Возможно, что известие об аресте французского дипломата и развеселило Паткуля и уж во всяком случае нисколько не насторожило. А между тем произвольное обращение саксонского двора с высокопоставленными дипломатами по прошествии двух лет сыграет в жизни Паткуля роковую роль.
Военно-дипломатическая деятельность Паткуля на русской службе между тем успешно продолжалась. Здесь, в непосредственной близости к своей родине, Паткуль, по выражению нашего известного романиста И. Лажечникова, работал рукой, сердцем и головой, чтобы сокрушить могущество Швеции. Писатель в своём романе «Последний новик», в целом придерживаясь исторической канвы, наделяет фигуру Паткуля чертами романтическими и героическими, которые в общем-то были не свойственны Паткулю, особенно в описываемый период времени. Паткуль И. Лажечникова предстаёт перед читателем этаким лифляндским Роб Роем[55], крепко державшим нити антишведского заговора, созревшего якобы в прорусских кругах лифляндского дворянства. Он выступает за присоединение Лифляндии к России, осуществляет рейды по шведским тылам и добывает ценную развединформацию для фельдмаршала Шереметева. Впрочем, не будем строго судить знаменитого романиста – он сам писал, что в историческом романе истина всегда должна уступать место поэзии, если первая мешает второй.
Вместе с тем, все биографы Паткуля подтверждают, что он не сидел в «обозе» царя Петра, сложа руки. Несомненно, он пытался воздействовать на русских военачальников, чтобы удержать их войска от излишних жестокостей в Лифляндии; он не отказывался от своей идеи передать Лифляндию под власть польского короля. Но он продолжал оказывать царю и его помощникам ценные услуги. К марту 1703 года, спустя несколько месяцев после падения Нётеборга и переименования его в Шлиссельбург, была завоёвана крепость Ниеншанц (Нюенсканс), и Пётр поручил военному совету, в том числе и Паткулю, проанализировать, чтó было целесообразней предпринять: укрепить дополнительно Ниеншанцы или выбрать для крепости другое место. Военный совет высказался в пользу второго варианта, и 16 мая на острове Ретусаари был заложен первый камень новой (будущей Петропавловской) крепости, выросшей потом в город Санкт-Петербург. Таким образом, Паткуль приложил свою руку и к основанию будущей столицы России.
