Паткуль. Неистовый лифляндец полностью

Но царь, как будто в ответ на инсинуации польского короля, ещё больше полюбил лифляндца. Он приготовил ему новое и ещё более ответственное задание – Паткулю вменялось начать переговоры с поляками с целью их официального присоединения к союзу против Швеции и заключить между ним и Августом новый официальный тройственный союз (Саксония, Польша и Россия). В выданном ему на руки царском рескрипте от 6 июля 1703 года говорилось, что Паткуль получает ранг чрезвычайного и полномочного посланника царя в Польше и Австрии, звание действительного тайного советника с годовым окладом 2 тысячи рублей, а также чин генерал-поручика от инфантерии со всеми вытекающими из него привилегиями и правами и титул наместника города Козельска! Особо оговаривалось, что Паткуль находится под защитой русского царя и что в случае мира со Швецией царь гарантирует Паткулю отмену смертного приговора, вынесенного ему шведскими властями. Примечательно, что в качестве дополнения к указанному документу Паткулю было предложено дать торжественную клятву впредь не умалчивать ни о чём, что могло бы повредить царскому делу. Уж не было ли это отголоском «аферы Кеттена»?

В конце июля Паткуль через Новгород выехал в Москву, а 8 (18) августа 1703 года покинул столицу России, чтобы уже никогда не увидеть ни царя Петра, ни Москву, ни её жителей.

Облечённый высокими полномочиями царя, Паткуль ехал в Польшу, дабы, как писал ему в инструкциях Ф. Головин, «чего бы это ни стоило, не выпускать из рук ни короля Августа, ни польскую республику». Согласно инструкциям, Паткуль все свои действия должен был теперь согласовывать с послом в Варшаве князем Григорием Долгоруким – Москва на всякий случай подстраховывалась от излишней самостоятельности своего неуёмного оберкригскомиссара.

«Россия в последующий период времени благодаря умной, хитрой дипломатии совершила великое дело», – признаёт О. Шёгрен. – «Без всякого преувеличения можно сказать, что путеводителем, первопроходцем и прозорливцем этой дипломатии стал Паткуль. Благодаря ему русская государственность проникла в европейские кабинеты и с тех пор завоевала там себе более высокое место, нежели это мог предугадать сам учитель…» Для Паткуля, продолжает шведский историк, отныне существовали лишь интересы России, которые совпадали с его собственными. Никакими обязательствами по отношению к Августу он теперь связан не был, а как представитель дружественной страны не всегда становился на его сторону.

В Москве по отношению к польскому королю избрали теперь иную тактику – помогать, но осторожно, с разбором. Так Паткуль писал Ф. Головину из Польши, что посол Долгорукий всеми средствами старался не допустить примирения между Августом и примасом католической церкви, а если и таковое произойдёт, то надо представить это как заслугу царя. Пётр должен взять на себя общее посредничество между королём и недовольными поляками, но вести дело так, чтобы недоразумения между ними оставались до конца неурегулированными. Таким образом «король будет вынужден постоянно зависеть от царя, а у республики появится причина и повод опасаться сепаратного мира между Польшей и Швецией», добавлял он

Можно ли на самом деле сравнивать уровень, на котором пять лет тому назад находилось Великое посольство, с тем уровнем дипломатии, на который взошла Россия с помощью Паткуля и Головина? Боярско-приказная манера «прямолинейного» ведения дел так же отличалась от более гибкой дипломатии Петра, как арифметика от высшей математики.

Уже в день своего прибытия в только что занятую саксонско-польским войском Варшаву Паткуль нанёс визит королю Августу и вручил ему свои верительные грамоты. Несколькими часами раньше наместник короля князь Антон Эгон Фюрстенберг довёл до сведения нового царского посла заверения Августа в том, что его превосходительство может надеяться на безусловную и полную протекцию короля и его неусыпную заботу о его безопасности. Запомним эти уверения и посмотрим, чего они будут стоить через четыре года.