В Дрездене Паткуль активно занялся (в который раз!) обработкой Берлина, для чего вступил в контакт с главой внешнеполитического ведомства Пруссии Хейнрихом Рюдигером фон Ильгеном. Секретной службе Августа удалось перехватить шведскую дипломатическую почту, в которой Стокгольм выражал недовольство своим номинальным союзником Пруссией. Прусский король Фридрих I обвинялся (заметим, вполне справедливо) в «ловле рыбы в мутной воде» и в игнорировании союзнических обязательств. Естественно, Паткуль поспешил в Пруссию и не преминул довести там эти шведские оценки до сведения короля, надеясь вбить клин между Берлином и Стокгольмом. Напрасное дело! «Штучка в себе» Фридрих расточал во все стороны улыбки и комплименты, давал обещания и заверения, но был невозмутим и непоколебим в избранном курсе: лавировать, набирать очки и прихватывать всё, что плохо лежит. Для видимости Фридрих пообещал рассмотреть возможность присоединения к антишведскому лагерю, но при условии, если вступит в действие план об объединении войск Петра и Августа в Польше. О негативном отношении к этому плану России аккуратный Кайзерлинг должен был уже доложить королю, поэтому, давая подобное обещание, Фридрих I практически ничем не рисковал.
В это же время Паткуль приступил к развертыванию разведывательной деятельности в европейских столицах. Он давно мечтал насадить во всех крупных городах Европы своих агентов, которые бы снабжали царя полной и достоверной информацией о событиях в Европе.
Паткуль хотел тесно связать Россию с Западом, но для этого не хватало настоящих кадров – с послами царя, не владеющими языками, «сварить кашу» было трудно. Все европейские дворы, сообщал он Головину, жалуются на то, что с русскими послами нельзя говорить доверительно, а только через переводчиков. Способный и умный посол в Варшаве князь Г. Долгорукий, не владевший иностранными языками, держал при себе переводчика, подданного императора Леопольда! Естественно, что каждый шаг России в Польше становился известным Кауницу. Паткуль предлагал канцлеру Головину взять на дипломатическую службу надёжных иностранцев, а в Гааге учредить пост Генерального уполномоченного (т.е. резидента), который бы руководил всей агентурной сетью в северной и западной Европе. Похоже, что Паткуль предлагал на этот пост себя, это была конкретная и интересная работа, отвечающая его характеру, темпераменту и наклонностям. Можно себе представить, каких высот этот человек достиг бы на разведывательном поприще, но этому не суждено было сбыться. Царь-новатор идею Паткуля одобрил и утвердил венским резидентом датчанина К. Урбиха, копенгагенским – Нейхаузена, а берлинским – фон Лита. Но дальше дело не пошло, и до конца эти планы Паткуля выполнены не были – скорее всего, из-за вечной русской проблемы – нехватки денег. А жаль!
С мая по июль 1704 года Паткуль пролежал на больничной койке – при верховой езде он задел ногой за дерево, нога опухла, началось воспаление, угрожавшее перейти в гангрену, и лишь к середине июля, после лечения в Карлсбаде, Паткуль пошёл на поправку. Пока он болел, Август потратил почти все русские субсидии – понятное дело – не в угоду Марсу, а Венере. На период болезни Паткуль передал их на хранение К. Бозе, и король буквально силой вырвал деньги из рук своего военного министра. Всё это не облегчало задачу Паткуля, а дополнительным тяжёлым бременем ложилось на его плечи. Всё чаще в письмах к друзьям он пишет о своей усталости от политики и желании уйти на покой в какой-нибудь Швейцарии. Необходимость соблюдать при плохой игре хорошую мину становилась обременительным занятием. Как официальный представитель царя, он уже не мог так беспрепятственно и свободно, как раньше, давать волю своим эмоциям. Нужно было, как ни в чём не бывало, продолжать контакты с Августом и его двором – такова была настоятельная государственная необходимость России. Сдерживаемые внутри злость, возмущение и гнев накапливались в организме и приводили к возникновению стрессовых ситуаций.
