К концу 1704 года обстановка вокруг Паткуля чрезвычайно осложнилась, хотя под защитой царя он продолжал чувствовать себя в безопасности и не обращать внимание на козни врагов. Несмотря на свой ум и проницательность, Паткуль был слишком самоуверен и самолюбив, а потому не мог признать и проанализировать свои ошибки, что помешало ему вовремя и реально оценить надвигавшуюся угрозу. С другой стороны, Паткуль стоял перед непосильной задачей: заставить Августа вращать колесо войны и не давать ему транжирить деньги на развлечения. Хоть он и контролировал теперь кошелёк царя, но держать его постоянно закрытым не мог, потому что капризный Август то и дело угрожал сойти с тропы войны[57]. Паткуль уже испробовал все средства для «урезонивания» ветреного союзника, включая и любовниц короля. В этих целях он поочерёдно вступал в контакт то с графиней Августой фон Кёнигсмарк[58], то с графинями Любомирской и Козел, поднося им дорогие подарки и регулярно отчитываясь о них перед царём.
Настоящей, бескорыстной благосклонностью Паткуль пользовался лишь у матери Августа, вдовы-курфюрстины Анны Софии и даже состоял членом её собственного маленького двора. Вдова, воспитанная в строгих лютеранских нравах, вела скромную, уединённую жизнь и, не одобряя разгульных наклонностей своего сына, выказывала горячую привязанность к Паткулю. Естественно, Паткуль пытался оказывать влияние на сына через мать, но Август редко прислушивался к советам родительницы и всё больше подпадал под влияние бездарного канцлера Пфлюгка, князя-сладострастника А.Э. фон Фюрстенберга, врождённого интригана тайного советника Адольфа Магнуса фон Хойма, супруга графини Козел и личного референта Георга Эрнста фон Пфингстена – прожженных мошенников, профессиональных лизоблюдов и лишённых всяких моральных принципов царедворцев. Эти главные советчики короля всеми фибрами своей души ненавидели Паткуля, при удобном случае вставляли ему палки в колёса и ежечасно, ежеминутно настраивали против него короля. Я.Х.Флемминг к этому времени несколько утратил всё своё влияние на Августа и совершенно охладел к бывшему другу из Лифляндии.
Как мы уже указывали выше, причин для ненависти к русскому послу у дрезденского двора было много. Главная, конечно, заключалась в нелицеприятии нравов этого двора самим Паткулем. Играли роль и личные черты характера – заносчивость, высокомерие, нетерпимость, максимализм, от которых Паткулю пришлось страдать всю свою жизнь и от которых ему так и не удавалось избавиться. К примеру, он незаслуженно критиковал генерала Шуленбурга за его действия под Познанью и, конечно же, приобрёл в его лице ещё одного врага.
Сдаётся, в провокационных целях Август попросил Паткуля составить «независимый» меморандум о состоянии дел в саксонском правительстве, которое во всех столицах Европы снискало дурную славу – его называли не иначе, как продажным и гибельным. Естественно, Паткуль не удержался от самых резких и нелицеприятных оценок и написал всё, как было – правда, сославшись на мнение других дворов Европы. Свой меморандум Паткуль закончил словами: «Dixi et animam salvavi» – «Я сказал и спас свою душу». Позже на документе появится другое латинское изречение, приписываемое Я.Х.Флеммингу: «Maledixisti et damnaberis» – «Ты дурно сказал и будешь осуждён». Август, прочитав суждения Паткуля, страшно обиделся и возненавидел автора ещё больше. Своей прямотой и неуступчивостью Паткуль в своё время снискал к себе ненависть шведского короля. Теперь он навлёк на себя немилость короля польского.
Именно в этот роковой час на Паткуля посыпались и другие беды. Из России возвратился обиженный и злой наёмник Корнберг и стал распространять и про царя и про Паткуля клеветнические измышления. К нему присоединился француз Герен, и Паткулю пришлось прибегать к крайним мерам – арестам авторов пасквилей. В Швеции Паткуля считали предателем, в Польше – зачинщиком опустошительной войны, в Саксонии – высокомерным и вспыльчивым чужаком, а он не обращал на своих врагов внимания и шёл своей дорогой. Ему было чем гордиться – его, изгнанника, принимали короли Польши и Пруссии и русский царь, ему давали аудиенцию высшие правительственные чиновники в Гааге, Копенгагене и Вене, к его мнению прислушивались, с ним считались, и он продолжал оказывать существенное влияние на европейские дела. Больше всего он полагался теперь на царя и больше всего боялся, что с Петром могло случиться что-нибудь непредвиденное. Он понимал, что тогда ему придёт конец. Сознание этого факта не делало его более удобным и снисходительным для других, а лишь более мрачным, замкнутым и сварливым.
