Обулся в сапоги, спустился на землю.
Двинулся к церковной пристройке. Рядом с трапезной виднелась еще одна дверь в помещение. Там мне и моему слуге было выделено место. Ванька, интересно, там уже? Ждет? Спит? Кони где? Рядом с храмом располагалось несколько хозяйственных построек.
Хотелось верить, что слуга организовал для лошадей добрый постой и с ними все будет поутру — хорошо. Не чесанные, нечищеные кони могут создать проблем в пути. Но раз досюда мы добрались от столицы, слуга как-то справлялся.
У двери меня поджидал поп.
— На заутреню приходи завтра. И на исповедь, с причастием святым. В пути ты давно. От дома родного далеко. Дело нужное. Помолюсь я за тебя. Но, чтобы дела светлые делать с чистою душою, сын мой, храм посещать надо.
— Хорошо отец. Спасибо.
Вдумчиво надо действовать. Годы моей юности пришлись на советское время. Там с верой все иначе было. И у меня, человека светского, не воцерковленного никогда истовой веры в бога не было. Понятно, что каждый воин верит во что-то. В удачу, судьбу, Бога, Дьявола… У каждого свой путь в этом. Когда рука об руку со смертью ходишь, и она на тебя из-за любого куста и кочки смотрит — Поверишь! Но, в плане религиозных действий, познаний мало.
Пока я думал, святой отец окинул меня взглядом. Вздохнул, осенил крестным знамением, кивнул и удалился.
А я вошел внутрь выделенного помещения. Комнатушка оказалась небольшой. Печка в дальнем углу — слева. В правом — лампадка да образок какой-то совсем простой на полочке и пустота. От печки и красного угла к двери по стенам стояли широкие лавки.
М-да, кроватей в деревнях тогда особо-то и не знали.
Пахло слегка ладаном, сильно дымом, а еще мокрой, седельной кожей, мускусом и потным телом моего слуги. Я проморгался, чтобы лучше видеть в полумраке. Седельные сумки покоились на одной из лавок. Иван сидел у печи, в которой потрескивал огонь, клевал носом.
Завидев меня, он с приличным опозданием неловко вскочил.
— Хозяин, все готово. — Предательский зевок показал его несобранность — Воооот, место вам выбрал. Лавка не скрипучая, пошире.
Он мял руками шапку, нервничал. По лицу было видно, что спать ему хотелось сильно. И что говорит он сейчас со мной на автомате.
— Давай, ложись, спи. Я тебя потолкаю потом, покараулишь. Ближе к утру.
— Караулить? — Он еле ворочающимся языком добавил. — Хозяин.
— Да, Ванька, караулить. В полглаза спать.
— Так вы раньше…
— То раньше было. Дело-то опасное.
Он уставился на меня с недоверием.
— Вас, хозяин, как подменили.
— Пословица такая умная есть. Говорил уже, не помнишь, что ли. — Я ему улыбнулся, совершенно по-доброму, без давления какого-то. — За одного битого, двух небитых дают. Так вот, я по зубам получил, сразу уму-разуму набрался. Дальше все по-другому будет. Привыкай.
— Хорошо это, хозяин. Ох, как хорошо. А то порой так страшно было, аж жуть.
Дальше, Ванька, еще страшнее будет. Дорога наша только начинается здесь.
— Спи.
Он тут же сел на лавку, устроился поудобнее, насколько это было возможно и засопел.
У меня же были грандиозные мысли осмотреть свое снаряжение. Но, поняв, что в помещении источники света — это печка и ровно одна лучина, я решил отложить дело до утра. Однако письма не давали мне покоя. Я их не отдал дворянам. Только показал.
Сейчас очень хотелось взглянуть самому. Из-за чего весь сыр-бор.
В полумраке я извлек их.
Сургучная печать с оттиском массивного символа. Ставился он крупным перстнем с двуглавым орлом и надписью «Многих господарств…» дальше буквы плыли и были плохо читаемы.
На одном указано, что передать нужно воеводе Воронежскому, на втором, идентичном, что для атамана Донского. Странно. Почему нет имен и фамилий? Хотя… В Москве не знали, кто сейчас здесь главенствует над служилыми людьми. Раз край поддерживал Царевича Дмитрия войсками или же фуражом и просто нежеланием присягать столице. Люди могли смениться. Чины же оставались прежними.
Атамана войска Донского. Он же не один, не весь дон, не единый это чин. Среди донцов несколько атаманов было во времена смуты. Точно помню. Скорее всего, по территориальному признаку. Близ Воронежа одному человеку люди верны, ниже по течению — другой у них за главного.
Все логично.
Я вернулся к печатям. Были они идентичны и, отложив воронежское письмо, взялся за донское.
Хм… Такую снять и обратно поставить — можно.
Если так прикинуть, срезать получится, прогрев тонкий нож. Клинок найдется в имуществе. Но… зуб поставлю, будет написано примерно то же, что и в письме к местному подьячему Якову.
Почему бумаги отличаются внешне? Все просто — местный представитель Разрядного приказа, человек небольшой. А воевода и атаман, птицы иного полета. К ним серьезнее надо писать, увесистее.
Еще немного подумав, я убрал письма в сумку. Негоже тайну переписки нарушать. Не стоит оно того. Мне уважение людей завоевать надо. Показать им, что я посыльный. И что я, человек достойный. Не на их стороне, не на стороне Шуйского или Дмитрия. На стороне земли русской. Ей хорошо, то и мне ладно.
