Так, надо бы тебя тащить наверх. Но кровь хлещет. И мокрый ты, до ужаса. Это я так весь измажусь. Раз труп, к тому же какой-то налётчик — уважительной транспортировки ты не заслуживаешь.
Веревка. Ту, что была в лодке, я использовал.
Начал осматриваться. Сверху у церкви горело зарево. Поднимался шум. Федор молодец поднял людей. В тот же миг пара человек с факелами появилось на склоне у начала тропы, по которой я спускался.
— Московит… — Ветер сносил слова.
М-да, со скрытностью у них здесь так себе. Хотя… От кого скрываться? Еще какой-то отряд разбойников, если только подтянется.
— Тут я! Догнал!
Свет факелов начал спускаться. Хорошо, подожду, чего тащить-то самому, если люди помогут.
Пока они шли, я пристально вгляделся в труп. Обыскал я его ранее, но на внешность как-то внимания не обратил. По одежде узнавать, кто передо мной — еще не научился. А вот лицо… Помяло его знатно, упал, стесал ухо, щеку, голова в крови, череп точно треснул. Но понять можно, глаза раскосые и общий вид… Татарин.
Казаки, за ними татары, еще и один, чертом обернулся. Или все же сборная солянка и там наверху мы двух русских схватили? Надо допросить. Узнать, кто такие и какого… Ну да, какого хрена они здесь делали.
Пара минут и двое служилых людей были тут как тут. Заспанный, усталый, еще больше изможденный, чем вечером, Яков в нижних, светлых штанах и рубахе с саблей наголо. Второй служилый человек, имени которого я не знал, в кафтане на голое тело — с луком и колчаном.
— Поймал?
— Да.
— Татарин?
— Да.
— Наверху тоже, двое. Крымчаки. Григорий допрашивает.
Они подошли, глянули на меня, на лодку, на труп.
— Этот готовый. Как это ты его, ловко. Осмотрел?
— Нет у него ничего, особо.
— Ясно. — Яков повернулся к напарнику. — Останься, сними все ценное, лодку проверь, а его вон… — рука указала на воду. — Пущай сомов кормит басурманин.
Жестко. Нравы этих людей были мне еще не до конца понятны.
— Скажешь, хоронить, московит? — Уставился на меня дворянин, чувствуя удивление.
— Нет. Ваша земля, ваше право. — Я не спорил, смысла не было. Нужно привыкать к таким делам. Самому действовать также, сурово. Здесь законы иные, непривычные, как в моем времени.
Он ничего не ответил, и мы вдвоем стали подниматься.
— Думаю, за казаками они пришли. От той самой Маришки. — Проговорил Я.
Подьячий шел тяжело, сопел. Слышалось, что начинает сбиваться с дыхания. Не здоров он был.
— Согласен. Также мыслю. Уф… Казаки про них не ведали. Уф… Выходит так.
Мы прошли еще немного, и на середине пути пришлось остановиться. Яков тяжело вздохнул, закашлялся.
— От хвори не оправился… Уф… до конца еще… Пол зимы пролежал. Раны, потом она… Зараза.
Сверху слышались голоса.
— Увидели они, что к шалашу казаки не пришли. Потом твои люди его осмотрели. Ходили же. С другого берега это отследить можно. Дождались ночи и полезли. — Версия складывалась рабочая. — Но почему в храм?
— А куда?
Действительно, а куда им еще лезть-то?
— Логично.
Церковь, это место, где люди собираются, путники останавливаются за неимением иных возможностей. Если кого под засов посадить надо, на время — тоже при храме в какой-то подвал. МВД и тюрем еще нет. Поэтому и решили татары с трапезной начать.
— А откуда там Федор взялся?
Яков вздохнул, дыхание более или менее к нему вернулось.
— Идем. — Махнул рукой. — Да он вечером молвил, что глаз не сомкнет. Будет за казачками следить. Вдруг удумают как-то выбраться. Не зря.
— Как мы с ним разминулись то?
— Пока ты там трапезничал… Федор молиться ходил… Я с ним был. С отцом Матфеем… Уф… Поговорили еще. — Яков начал отставать, пришлось замедлится. — А ты сам? Как там?
— Не спалось. Возню услышал. Думал, по мою душу опять кто пришел. Пошел посмотреть, осторожно. А они у двери переговариваются, вдвоем. Подождал, пока войдут. Подоспел.
— Это хорошо. Ладно, все вышло.
Дальше шли молча.
Выбрались. Служилые люди, разбуженные Федором и святым отцом Матфеем, собрались у церкви. Стояли, ждали указаний, не суетились. Простой люд был не нужен, все и без их помощи и знания решилось. Нечего население среди ночи пугать.
Дворяне пришли, в чем спали. Смотрели по сторонам зло, с напряжением. Давили зевки.
Федор сидел на завалинке. Один из товарищей бинтовал ему руку. Рядом к стене было привалено два скрученных тела. Лучник и черт без маски и шапки — обычный человек, черноволосый, злой. Григорий, тихо расспрашивал их о чем-то.
Мы подошли.
— Спасибо тебе, Московит. — Раненый дворянин смотрел на меня. — Отплачу.
— Пожалуйста. Служба. — Улыбнулся я в ответ.
К нам подбежал поп, взъерошенный и помятый. Рясу одеть не успел, был в подряснике, но крест на груди имелся — крупный, деревянный.
— Миколку они… Ироды. — Он шмыгнул носом. — Молодой был, совсем.
Приступ ярости вспыхнул в душе. Кулаки сжались. Все же в бане или на выходе из нее убили паренька. Жаль его, смышленым показался на первый взгляд. Черти!
— Говорят что-то? — Я навис над Григорием.
— Сложно. Они русский знают плохо, считай никак. А я их речь, примерно так же. У нас тут все такие. С крымчаками особо говорить не привыкли.
Я поделился мыслью.
