– Есть такой отец в русской литературе, Тарас Бульба зовут. Я, когда про него узнал, не поверил Гоголю. А вот теперь не сомневаюсь в его персонаже. Слушай, пап, может, у тебя еще и Остап есть?
– Ты хочешь увидеться с мамой?
– Нет.
У пазлов есть прекрасная особенность: чем больше ты собрал, тем дело идет легче. Фрагменты целой картины становятся все понятнее, мелких деталей остается все меньше, и их места в головоломке все очевиднее. Ближе к финалу логика сборки в корне меняется. Теперь нужно не собирать крупные фрагменты из мелких деталей, а наоборот – к получающейся картине подбирать недостающие кусочки.
Мои последние два года можно описать в двух словах: работал, лечился. Я даже экзамены не сдавал. Это мне только предстоит. Все мои силы и время уходили на разъезды от одного врача к другому и выслушивание разных прогнозов. А все, что со мной происходило дальше, было вопреки или благодаря словам врачей.
Ася все чаще куда-то уезжала, а потом, записав свой первый альбом, уехала совсем. Мне, естественно, выпала честь нарисовать к нему обложку. Я изобразил пустыню, а из песка торчали большие наушники с проводом.
Альбом быстро обрел популярность. Асю стали приглашать на большие концерты на разогрев, затем на джемы, и очень скоро она доросла до сольных сетов. Ночные клубы носили ее на руках и боролись за ее выступления. В итоге Ася уехала, чуть не захлебнувшись в этом лягушатнике славы. Ее график концертов стал таким плотным, а их география такой широкой, что до серьезной учебы дело и у нее дошло не скоро. Знания она получала на всех симфонических концертах и операх, на которые только могла попасть. Она пыталась услышать все, что столько лет было ей недоступно.
Тем временем я пытался учиться и готовиться к экзаменам, но работать мне нравилось больше, особенно когда мне предложили должность на удаленке в известном дизайнерском агентстве. Мама с Валей были против. Они храбрились и делали вид, что им все по плечу, несмотря на то что из-за моего лечения им все-таки пришлось продать машину. А мне в этой работе нравилось все, в частности зарплата, благодаря которой я мог сам оплачивать свои реабилитационные курсы. На самом деле последним я оправдывал отлынивание от учебы. Борьба за что бы то ни было – вообще не моя тема. Но в глубине души я все же хотел встать на ноги. Хотя бы ради того, чтобы на меня перестали сочувственно смотреть на собачьей площадке, когда я гулял с Пучем. Больше я старался никуда не выбираться, не считая больниц, специальных санаториев и т. д. Даже участковый, который каждое утро помогал мне открывать калитку собачьей площадки, улыбался, как улыбаются волонтеры онкобольным детям. Сергей Романович гулял тут со старой овчаркой, которую взял из приюта. Поначалу он иногда называл ее Найдой, но со временем все реже путался и все легче произносил «Нора, ко мне!», «Нора, фу!», «Нора…». Пуч не сразу ее полюбил. Очень уж нервной по его меркам была эта Нора. Так к ней не подходи, эдак с ней не играй. В итоге они сначала научились друг друга терпеть, а потом и вовсе подружились.
Я смотрел на спуск под землю, который и был входом в зал. По привычке прикинул, насколько мне было бы удобно пробираться туда в инвалидной коляске. Оказалось, вполне комфортно. Пожалуй, если бы я жил в Германии, то так и остался бы инвалидом-колясочником, потому что не видел бы мотивации в умении ходить. Там ты мог попасть во все места, куда был открыт доступ любому другому человеку. При этом на тебя и смотрели как на любого другого человека, а не как на что-то, чему нужно посочувствовать или сделать вид, что увечья совсем незаметны. Здесь, даже в такой дыре, как Блайбах, быть инвалидом – нормально. Не знаю, хорошо это или плохо.
Я спустился, купил либретто на английском, придирчиво и не без ревности рассмотрел обложку: дурацкий шрифт у названия «Песнь о нибелунгах», слишком маленький отступ перед словами «электронная опера» и имя композитора написано отвратительно пошлым красным. Внутрь брошюры даже заглядывать не стал, чтобы не расстраиваться.
Я легко нашел свое место (их тут было немного) и три часа просидел как заколдованный, задышал, только когда зал грохнул аплодисментами. Я не знал, куда приткнуть программку, трость и цветы, чтобы они не упали. Я не смог бы поднять их с пола в случае чего, а просить о помощи не хотелось, чтобы не спугнуть свое внутреннее и без того зыбкое ощущение героизма от такого длинного самостоятельного пути, проделанного впервые за два года. В общем, я не смог отблагодарить актеров аплодисментами, поэтому изо всех сил стучал тростью об пол и даже пару раз свистнул.
Когда зал успокоился, я пробрался за кулисы, точнее, за камень, который служил кулисами.
– Здравствуйте! Можно у вас взять автограф?
Она стояла ко мне спиной, поэтому увидела лишь программку и букет. Она повернулась так резко, что чуть не выбила трость у меня из рук.
– Тальк! Боже! Как тебя сюда занесло?
– А тебя? Это ж надо было в такое подземелье забраться.