Объявили перерыв. После него прокурор выступил с речью. Она заключалась в том, что для шестнадцатилетнего человека получился очень уж внушительный список преступлений. И если этого способного суперзлодея не остановить сейчас, то очень скоро вздрогнет весь мир.
Все с нетерпением ждали защитной речи адвоката. Суть ее была в том, что его несовершеннолетний подзащитный не осознавал того, что делает. И тут требуется психиатрическая экспертиза. Ребенок не мог нормально развиваться в социуме, живя без родителей. Кроме того, он мог перенести травму в связи со смертью отца и болезнью матери. Потому он не виноват в своих склонностях. Кроме травмы душевной, он получил физическую травму головы, что тоже могло повлиять на поступки его подзащитного. Также адвокат обозначил, что официальным опекуном ребенка является дедушка. И тот готов внести залог за своего внука.
Зал зашелестел. Уши продолжали слушать адвоката, а глаза искали того самого дедушку.
«Что касается способностей Дмитрия, то глупо их хоронить в колонии, где ими могут воспользоваться более прагматичные люди с гораздо худшими склонностями и целями. Лучше предложить Дмитрию сотрудничество», – завершил свою речь адвокат.
Пандуса у здания суда не оказалось. Видимо, предполагалось, что отсюда все уходят на своих ногах. Так что журналисты не совсем уж напрасно несколько часов месили ногами последнюю мартовскую ледяную крошку. Им достались фотографии с незамысловатым сюжетом о моем спуске с лестницы. Сначала мою коляску пытались поставить на рельсы, заменявшие пандус. Но их габариты не совпадали с шириной колес коляски примерно так же, как не совпадает расстояние между рельсами на наших железных дорогах и европейских. Скорее всего, это потому, что моя коляска тоже была не российского производства. Самое интересное, что утром, до заседания суда, не было и этого, и меня просто затаскивали по ступенькам. Наверх почему-то затаскивать коляску проще, чем спускать вниз, особенно когда на тебя не пялятся сотни глаз и не пытаются заснять на видео.
Кроме этих жалких кадров журналистам досталась фраза «назначена психиатрическая экспертиза». На том все и разошлись. Никто, конечно, не стал давать никаких комментариев и интервью.
Психиатрическая экспертиза подтвердила отклонения Харда: мания величия, помноженная на диссоциальное расстройство личности, и дефицит эмоционального интеллекта плюс зашкаливающий IQ.
Залог не понадобился, зато деньги пригодились на хорошую психиатрическую клинику, где Хард и провел следующие два года. В день его совершеннолетия умер дедушка. Харда отпустили на похороны.
Получив в тот же день часть денег, которыми до этого мог распоряжаться только опекун, Хард организовал скромные, но более достойные, чем за государственный счет, проводы.
Посреди зала крематория стоял гроб, в нем с достоинством лежал маленький старичок в строгом костюме. В его новых ботинках отражались блики от свечей. На иссиня-белом запястье пропищал трекер-браслет, оповещая о низком заряде. Хард специально попросил не снимать его с дедушки, чтобы этот его последний маршрут сохранился. Хард посмотрел в свой телефон: невозмутимый Гугл показал точку на карте, а Яндекс попросил поставить оценку от одного до пяти месту «Крематорий» с пометкой «ваши отзывы влияют на рейтинги организаций».
«Прикольно, – подумал Хард. – Жаль, что дальше нельзя отследить путь. Впрочем, он уже не заблудится, если там вообще есть куда идти». С этой мыслью он подошел к позолоченному прямоугольному лотку с горевшими в нем свечами. Хард тоже зажег свечку и чуть не уронил ее, когда услышал за спиной тихое «С днем рождения!».
– Странно, что в день рождения свечи задувают, а в день смерти зажигают. Разве не должно быть наоборот? – не оборачиваясь спросил Хард у поздравившего его Леона Павловича.
Тот лишь вздохнул. Затем они молча смотрели, как гроб заезжает в печь.
– Мне кажется, он ждал этого дня, как дети ждут дня рождения. И я ему благодарен за то, что он дожил до него, – сказал Хард. Его глаза слезились, от этого он нечетко видел происходящее. Впрочем, ничего и не происходило.
– Да, я ему тоже благодарен. Он всегда исправлял мои ошибки и разгребал их последствия, – сказал Леон Павлович.
– Ты хочешь сказать, что я – твоя ошибка?
– Нет, дело не в тебе. Это я не успел тебя полюбить, а потом у меня не осталось выбора.
– Надеюсь, ты сделал то, что должен был.
– Не знаю, но я до сих пор жив. Люди моей профессии редко доживают до такого возраста.
– Можешь не рассказывать дальше, уже неинтересно. Мне пора в клинику. К тому же сегодня мне разрешат пользоваться компьютером.
– Надеюсь, ты не станешь заниматься тем же. Я знаю, насколько далеко ты зашел в прошлый раз. Если двинешься дальше, ни я, ни твой Гудвин уже не сможем тебе помочь. Моя работа – бороться с такими, как ты. Я их удаляю, как файлы из компьютера, причем навсегда.