Поела виноград, теперь жжёт губы. Инна откинула локон волос со лба, её глаза сверкнули, как из темноты. Кристина на секунду задумалась. Действительно ли от винограда губы жжёт? Попыталась вспомнить, когда в последний раз ела виноград. Пыталась вспомнить его форму, вкус; как лопается между зубами, выделяя сок, ещё как поскрипывает на эмали кожица. Учебник по отечественной истории, пятидесятая страница. Строчки лежат вплотную друг к другу. С расстояния вытянутой руки текст похож на серый, цельный прямоугольник, при приближении вящая целостность расступается, строчки отделяются, выпуская, как пар сквозь тектонические разломы, пустоты; ближе – видны предложения, тогда уже видение обращается чтением, и образы вырываются далеко за пределы страницы, комнаты, города, но как бы обширен ни был радиус, центр продолжает присутствовать в любой из точек окружности; буквы отныне не рисунки, а знаки, однако взгляд собирается вновь в единое целое, под чьим действием буквы раздвигаются, подчиняясь общеобязательному распаду, и наружу пролезает полость, не значащая ничего, некая пропасть, которая, как ни странно, изначально присутствовала в целом, но не как часть его, а в качестве конкретного содержимого. Ещё ближе – дробление продолжается. Планетарная схема. Волны. И пустота. Губы от винограда жжёт.
Английский – могло быть и хуже. В такой дыре, где я живу, если результаты по иностранному языку выше среднего, это считается за успех. Из всего класса английский сдавали только я и Алёна. Все пацаны по ней с ума сходили. Как стая голодных шакалов, глаз не сводили с её сисек. Они и впрямь являлись выдающейся частью – вообще, у Алёны была точёная, стройная фигура, и грудь неземных размеров идеально её дополняла. Нечего и говорить – на протяжении всего времени, что мы учились вместе, почти для всех одноклассников, и для меня в том числе, Алёна была объектом самых влажных и разнузданных фантазий. Одному богу известно, сколько раз простыни были заляпаны спермой. В девятом классе каким-то неведомым образом у кого-то из пацанов на телефоне оказалось несколько фоток, на которых Алёна стояла полуголая, прикрывая бюст рукой. Хотя, чтобы прикрыть его полностью руки явно было маловато. Все перекидывали друг другу эти фотки по ИК-порту. И все по приходу домой, вероятнее всего, неистово дрочили. А в школе спорили, виден ли на какой-то из фотографий сосок или нет. В любом случае, эти снимки являлись событием феноменальным, раздувшим и без этого полыхающий со страшной силой пожар спермотоксикозной эпидемии.
Но то был девятый класс. И вспоминая Алёну, я не могу не вспомнить, как её образ выполнял функцию расходного материала в ночных мечтаниях.
До сих пор в памяти запах кофе. Лицо. Её лицо на фотографии – спящее. Сон – маленькая смерть, наша маленькая крепость, где мы выдерживаем осаду бессердечной, беспардонной действительности, впрочем, воображение да и в целом внутренняя жизнь терроризируют нас не меньше; сон – смерть в миниатюре, как если бы жизнь предстала географической картой, и мы просто уменьшили масштаб – смерть превращается в короткий, еле заметный перешеек, или нечто вроде этого. Сон – смерть, которая посещает нас, пока мы живём.
