И курить-то она начала тут, в этом городе, вдалеке от родителей, будто в одночасье семья разбилась на несколько осколков, которые теперь не сыщешь, не соберёшь обратно в образцовый, прекрасный портерт вот я вот мои мама-папа вот всё хорошо и свет ложится ровно так что видны все лица и на лицах счастье; курением обозначался разрыв с прежним порядком, что виделся ей неприкосновенной нормой, как восход и заход солнца, как все остальные законы, управляющие бытием; вот почему каждый вдох сопровождался горечью – ведь она являлась не только свойством табака, но неизменным качеством, которое с недавних пор наполняло собой каждой мгновение её жизни. Собственно, с курения и началась жизнь. Пришла горечь. А кашель – своего рода отторжение, призрак инфантилизации. Если человек кашляет, значит, он боится что-то принять, смириться с данным порядком. По идее, Кристина должна кашлять не переставая, но кашель её одолевал только на первых порах, когда она ещё сомневалась, стоит ли вообще связываться с сигаретами. Первые сиги – это шаги, что совершает младенец, не уверенный в необходимости прямохождения. Мы кашляем и хромаем, бедные люди, дети внутри, шажочек-другой, и тут же лёгкие сводит судорогой, и мы начинаем кашлять – выпрыскивая спазмами воздух, отсылаем обратно непризнанные куски разодранного мира.
Кристина потушила сигарету, и они вернулись в комнату.
<p>Без точки опоры</p>Вступительные испытания должны были начаться через несколько дней, и я занялся подготовкой – как и год, и два, и три назад. Учебники, тетради. Главное – это тишина. Пока ребёнок занимается, необходимо, чтобы во всей квартире стояла гробовая тишина. Мышь не проскочет. Он занимается, тихо! Да, мама. Да, папа. Зарядка, завтрак, потом – физика, математика, химия; обед – и снова; ужин – опять учебники. Заевшая пластинка. Не могу не сказать, что отсутствие родителей не приносило удовольствия. Они постоянно созванивались со мной, повторяя заезженную притчу о благополучии в моей жизни. «И всё-таки я один, – думал я. – Вы там, далеко отсюда, и как только я положу трубку, вокруг меня распространится вожделенная, живая тишина, совсем не та, что дома». Шум, ну ты в курсе, по всему городу. И обыкновенно царящую дома тишину тоже можно назвать шумной, потому что она скорее нервировала меня, чем настраивала на учёбу, и даже не взирая на это, я продолжал играть заданную роль, только бы нить не прервалась. Абсолютно другой являлась тишина здесь, почти под небом, в башне, вроде Вавилонской, которую всё-таки достроили; такая высокая башня, что редко вспоминаешь о земле, об исходящем из неё гуле. Даже не тишина, а тишь. Внезапно до меня дошло – я совершенно один. Однако, я с опаской поглядывал на входную дверь; казалось, в любое мгновение кто-то может войти и разворошить моё поднебесное царство. Я слышу твой смех. Да-да, я спятил. Это нормально, когда человек надолго остаётся один, у него по-тихоньку едет крыша. Хочу сказать, что эта тишина, вернее, тишь… напоминала то время, когда мы были вместе. В физическом плане. Когда мы находились вместе, я чувствовал примерно то же самое. Странно, что лишь в присутствии другого человека по-настоящему различаешь одиночество. С тобой мне всегда было хорошо. Но только так, через нашу близость, мне открывалась подлинная природа одиночества, что не имеет ничего схожего с отчуждением. Не знаю, без знакомства с тобой, узнал бы я это чувство, приподнесённое квартирой на восемнадцатом этаже. Оно предстало бы в ином облике. Мне трудно об этом говорить: слова застревают в горле, как плохо переваренная пища. Невольно я вспоминал тебя. Твоё тело. Его контуры, изгибы. Это не могло ограничиться исключительно умозрительными позывами. И я бежал в туалет. Ну, чтобы… Потом мне становилось стыдно, однако стыд подстёгивал браться за подготовку с удвоенной силой. В конце концов, я же марионетка, и лески до сих пор натянуты.
<p>Окна и стены</p>
